Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

своими опытами да склянками, совет либо переловили, либо перебили, а он, Аркадий Фомич, бумажная душа без единого кровавого пятна на манжетах, выскользнул из-под удара по чистой случайности. В тот вечер, когда буйный князь Платонов разбирал московский штаб по кирпичу, судьба увела его прочь по какой-то пустяковой деловой встрече, и пустяк этот спас ему шкуру.

Шереметьев ведал закупками. Именно через его руки шли подопытные, выкупленные из долговых ям — отметить в описи, свести колонки, передать дальше в одно из учреждений Гильдии или её дочерних структур. Забирать чужие жизни его и не тянула никогда. Тошнило от одной мысли, что под ногтями окажется чужая кровь, тогда как у него под ногтями оставались всего лишь чернила.

Полено в камине лопнуло, выплюнув рой искр, и одна из теней в углу качнулась не в лад с огнём. Аркадий скосил глаза, свёл брови, но пламя уже улеглось, и тень вернулась на место как ни в чём не бывало. Сквозит, не иначе, в такой развалюхе тянет из каждой щели.

Он поёрзал, угнездился поглубже. Весь вечер на грудь давила какая-то муть, беспричинная, без названия. Должно быть, переел за ужином, оттого желудок и капризничает, а к старости капризничает уже решительно всё, от желудка до коленей, ноющих по утрам на перемену погоды. Аркадий приложился к бокалу как следует, чтобы прогнать эту тяжесть, и почти преуспел.

Дверь в коридор скрипнула. Тихонько, чуть слышно, ровно как от того же сквозняка. Он даже не обернулся. Прислуга шастает, дело обычное. Он смотрел в огонь и прикидывал, что завтра велит подать к обеду тех маринованных угрей, которых здешний повар, на удивление для немца, готовит совсем недурно.

— А борода-то тебе не идёт, Аркаша, — прошелестела темнота за его спиной женским голосом.

Бокал в его пальцах вздрогнул, и коньяк плеснул на колено.

* * *

Незадолго до этого Раиса Лихачёва стояла в тени садовой ограды и читала чужой особняк, словно крепость перед приступом. Резидент Коршунова, что привёз их сюда из центра города, выложил по дороге всё, что нарыл за месяц, высадил их у глухого края парка и отъехал ждать к загородному шоссе. Дальше группа шла одна.

Дом стерегли плотнее иной государственной границы. По периметру через ровные промежутки торчали посты, на каждом по двое часовых с автоматами или ружьями и тревожными амулетами на груди. Между подстриженных кустов и мраморных вазонов вышагивали патрули с собаками. На втором этаже горели окна, на первом тоже, в людской кто-то ещё не угомонился. Следящие плетения на гребне стены она нащупала чутьём ещё с дороги — тонкую паутину, готовую отозваться на всякого, кто полезет через камень.

Лезть через камень Раиса не собиралась.

— Готов? — выдохнула она одними губами.

У самой земли колыхнулась тьма, и из неё блеснули два жёлтых глаза. Кот. Поджарый облезлый кот, каких у любой кухни вертится с десяток. Только этот тянул на вес куда внушительнее обычного, и понимания в жёлтых его зрачках застыло слишком много для бессловесной твари. Если бы кто-то решился взять его на руки, то узнал бы об этом первым и, скорее всего, последним.

Она тронула его загривок. Шерсть отозвалась жёсткая, живая, тёплая под пальцами, и от этого тепла, как всегда, чуть отпустило в груди.

— Посты по углам, — шепнула она. — Псы на западной дорожке. Иди по восточной, вдоль клумб, к чёрному ходу. Внутри встречу. Не геройствуй.

Матвей в форме кота фыркнул, что у него означало нечто между «знаю» и «не учи учёного», прижал уши и потёк вдоль ограды бесшумной серой каплей. Патрульный прошёл от него в трёх шагах, и собака даже носом не повела: кошкой пахло, кошками тут несло отовсюду, до кошек немцу дела не было. В этом и состояла вся гениальность маскировки. Дворня заметила бы чужого человека, чужую собаку, даже чужую тень, но лишний кот во дворе вызывал ровно ноль вопросов и одну миску, выставленную сердобольной кухаркой.

Раиса проводила мужа взглядом, отступила глубже под разросшуюся тую, вжалась спиной в шершавый ствол и опустила веки.

Изнанка приняла её, как всегда, холодным беззвучным объятием. По эту сторону теней мир выцветал и плющился, свет жил здесь бледной памятью о себе, а очертания вещей плыли, точно отражения в стоячей воде. Из тени туи она шагнула в тень ограды, из тени ограды — в тень вазона посреди двора, из вазона — в густой мрак под навесом крыльца. Часовые её не видели и видеть не могли: для них она оставалась прорехой в воздухе, сгустком сумерек, дрожью над остывающей дорожкой. Тенебромантка ранга Мастера третьей ступени, такой ранг она набрала за прошедшие годы, просачивалась сквозь чужую охрану, как вода просачивается сквозь песок, не тревожа, лишь протекая.

У чёрного хода её дожидался знакомый кот. Раиса вынырнула в тесном тамбуре между кухней и кладовой, и тут же из темноты бесшумно распрямилась человеческая фигура. Облик Матвей сменил так же запросто, как меняют рубаху, — миг, и вместо кота высился широкоплечий мужчина в тёмном, и только глаза его в полумраке отливали чем-то нечеловеческим.

Дальше двинулись вдвоём, и двигались долго. Путь был коротким, да дом не спал, и каждую обжитую комнату приходилось обтекать по стенам, по углам, по закуткам, куда не дотягивался свет ламп. Дважды мимо протопала прислуга. Раз навстречу выплыл сам хозяин в халате, прошлёпал в уборную, зевая и почёсывая брюхо, и Раиса, втиснувшись в тень от портьеры, успела разглядеть его в упор: рыхлая физиономия, мокрые губы, глазки, бегающие даже спросонья. За плечом её Матвей окаменел, и кожей она ощутила, как стянулись его мышцы. Метаморф терпеть не мог мелких подлецов до скрежета зубовного. Хозяин проплыл, ничего не заметив.

Комнаты Аркадия отыскали по описанию, которое Коршунов добывал без малого месяц. За дверью трещал камин, старик сидел спиной, разморённый, с бокалом выпивки, и пялился в огонь.

Лихачёва ступила через тень в углу. Дверь тронула самую малость, для виду, чтобы он списал на сквозняк. Матвей остался в коридоре стеречь.

Стоило ей поприветствовать его, как бокал в чужой руке дрогнул. Старик начал поворачиваться, медленно, всей грузной тушей, и закончить движение она ему не дала. Шагнула из тени, перехватила сзади за шею сгибом локтя, не сдавливая горло до удушья, а лишь намекнув, до чего это просто, и второй рукой прижала к дряблой щеке под бегающим глазом холодный клинок из Сумеречной стали.

— Тихо, — выдохнула она ему в ухо. — Не