«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

– Что ж, однако кроме литературы нам с Вами больше нечего обсуждать, – сухо заметил мой собеседник.

– Да уж, широк душой! – подумал я.

Итак, мы стали говорить о литературе, и когда он задал мне этот, по-видимому, очень важный для него вопрос: «Что из моих произведений Вы читали?» – я широко раскрыл глаза и, стараясь придать взгляду как можно больше искренности, произнёс: «Я боюсь Вас читать». Несложно представить себе, что месье Жида этот ответ заставил многозначительно нахмуриться.

Мало-помалу мне стало удаваться вставлять в разговор те великолепные высказывания, что я сочинил по дороге, полагая, что писатель, некогда знакомый с моим дядей, с признательностью воспользуется предоставленным мною случаем пообщаться теперь и с племянником. Пренебрежительно я проронил:

– Ничего выгоднее Библии книжные магазины ещё не продавали.

Или же, когда чуть позже он по доброте душевной спросил о моих родителях, я весьма остроумно ответил:

– Мы с матерью не рождены понять друг друга.

Когда разговор вновь зашёл о литературе, я не преминул наговорить гадостей в адрес как минимум двух сотен современных авторов, еврейских писателей и в особенности Шарля-Анри Хирша[53]. Затем я добавил:

– Гейне – настоящий Христос современных еврейских писателей.

Время от времени я, словно ненароком, лукаво посматривал на хозяина дома, который отвечал мне лишь сдавленными смешками. Но должен сказать, он так и не смог сравняться со мной в красноречии – ему оставалось лишь кивать, поскольку, судя по всему, в ответ он ничего не заготовил.

И вот посреди философской дискуссии, стараясь походить на Будду, что разверз свои уста впервые за десять тысяч лет, я промолвил:

– Величайшая Шутка заключается в Абсолюте.

Затем, уже собираясь уходить, я произнёс голосом усталого старика:

– Месье Жид, сколько там уже времени прошло?

Узнав, что часы пробили без четверти шесть, я поднялся, сердечно пожал руку творцу и отправился восвояси, унося с собой образ величайшего из наших современников – образ, который я собираюсь запечатлеть здесь, если мои дорогие читатели соизволят подарить мне ещё хоть минуту их драгоценного внимания.

Месье Жид не похож ни на милое дитятко, ни на слона, ни на большинство других людей: он похож на художника. Я сделаю ему лишь один комплимент, который, впрочем, может показаться неприятным: примитивная неоднозначность его внешности связана с тем, что его легко можно принять за шута. Его телосложение не представляет собой ничего особенного; руки его – боже мой, до чего же белые! – выдают бездельника. В целом месье Жид – человек совсем скромных размеров. Вес его вряд ли превышает 55 килограммов, а рост, должно быть, составляет около 1,65 метра[54]. В походке его явственно ощущается прозаик, который никогда в жизни не напишет и четверостишия. При этом художник выставляет на всеобщее обозрение болезненное лицо, на котором у висков отшелушиваются небольшие частички кожи – чуть крупнее перхоти. О подобной неприятности в народе принято говорить без излишнего такта: «Он облезает».

Однако же в нашем художнике нет и намёка на благородство гуляки, что с губительными последствиями проматывает своё здоровье и состояние. О нет и ещё раз нет! Художник всем своим видом демонстрирует, как тщательно он за собой следит, как важна для него гигиена и как далёк он от всяких Верленов, пестующих свой сифилис точно поэтическую истому. И коли с его стороны не последует опровержения, то я думаю, что не зайду слишком далеко, если поведаю вам, что он изо всех сил старается избегать женщин и дурных мест. Вышеизложенное позволяет нам в очередной раз сделать счастливый вывод о том, что месье Жид крайне осторожен.

Впоследствии мне довелось лишь однажды повстречать месье Жида на улице: он выходил из моего дома и уже через несколько шагов должен был скрыться за поворотом. Я видел, как он остановился перед букинистической лавкой, что, право слово, странно, ибо совсем рядом был магазин хирургических инструментов, а также кондитерская…

С тех пор я получил от месье Жида лишь одно письмо[55], и больше я его не видел.

Я поведал вам о человеке, а теперь с удовольствием продемонстрировал бы вам и его творчество, если по этому поводу мне не пришлось бы повторяться.

Артюр Краван

Слова

Жизнь совсем не такая, как кажется —

Простая история, где есть место для каждого.

В ней всё перемешано, всё в ней знакомо,

Зло и добро живут по одним законам.

Каждый час окрашен особенным цветом,

Что птицей небесной исчезнет бесследно,

И память напрасно цвета оплакивает,

Пытаясь собрать их в букеты запахов.

Она лишь может золу ворошить,

Былое стараясь заставить ожить.

И не надейтесь, что сможете вдруг

Однажды сказать: «Я сам себе друг»,

С душою своей навсегда помириться —

Тому не позволят сомненья случиться.

При виде «завтра» померкнет «вчера»,

Вы от себя отречётесь не раз до утра,

Но дни ушедшие возникнут перед вами,

Обиды старые опять загложут память

И в днях грядущих отзовутся плачем,

Вечерние цвета вдруг сделав мрачными.

Когда же у сердца собрать захотите вы

Те чувства, что затерялись в полях беды,

То станете вы пастухом без верного пса

И загрустите, не зная причин, не видя конца,

Не ведая, где родилась печаль и как её превозмочь.

Устав разыскивать день, согласитесь на ночь.

Она напои́т вас густыми тенями ветвей —

Советы деревьев в ночи во сто крат верней,

Чем шёпот древа познанья, что грех породило

И по вашей же воле в про́ клятых землях корни пустило.

Когда увидите, как боль бледнеет и стихает,

Почувствовав, что вас осеннее дыханье настигает,

Придёт зима и, молотом своим ударив,

От ваших драгоценных дней ни мига не оставит.

Но вам придётся вновь вставать и вновь идти,

Встречая новые несчастья и капканы на пути.

И вялой чередой сменяют времена друг друга:

Благоуханье, солнце, пустота – и так по кругу.

Наполнив тело запахом, вы вряд ли сможете сказать:

Вам было больно или радостно дышать.

И даже если кажется, что