«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

Дело было ночью двадцать третьего марта тысяча девятьсот тринадцатого года. Время от времени до меня доносились свистки буксирной баржи, и я размышлял: «Откуда в тебе эта романтика? Ты же не бывала нигде дальше Руана, и никакая опасность тебе не грозит. Ах, до чего смешно, обхохочешься, и если уж хохотать, так вовсю, как Джек Джонсон![61]»

В тот вечер на душе у меня скребли кошки, потому что никто – и в этом я совершенно уверен, ведь за всю жизнь мне не удалось найти ни одного настоящего друга – никто никогда не любил так, как я: каждый цветок превращает меня в бабочку, в траве я могу резвиться дольше овец. А воздух? Воздух! Дни напролёт я только и делал, что дышал. Чуть повеет морем, как моё сердце пускается в пляс, точно буёк. А стоит мне поймать волну – и я тут же обрастаю рыбьей чешуёй. На природе я чувствую, как тело моё покрывается листьями, волосы зеленеют, и даже кровь перегоняет по жилам зелень. Я преклоняюсь перед каждым камушком; колокольный звон потрясает меня до глубины души, и я бесконечно могу слушать, как воспоминания поют и плачут, словно отзвук свистка вдали.

Все ощущения мои сосредоточились в животе, и я погрузился в какое-то фантастическое состояние: желудок превратился из пищеварительного органа в мыслительный; каждая клетка в организме пританцовывала, а мои ботинки вдруг заиграли волшебными красками. Ещё больше поразил меня раздавшийся в то мгновение слабый звонок в дверь, ибо этот, в сущности, весьма обыденный звук разошёлся по всему моему телу будто чудодейственное зелье. Я медленно поднялся и тут же помчался к двери, радостно предвкушая столь неожиданное развлечение. На пороге я увидел гигантскую фигуру.

– Месье Ллойд, стало быть?

– Да, он самый, – ответил я. – Не изволите ли пройти?

Незнакомец перешагнул через порог с нелепой церемонностью не то королевы, не то шута.

– Сейчас, минуточку, я только зажгу свет… Простите, что принимаю Вас так… Я ведь дома один и…

– Что Вы, что Вы, помилуйте, не беспокойтесь.

Я попытался настоять на своём.

– Ради бога, не стоит, – сказал незнакомец, – давайте же побудем в темноте.

Меня это упрямство позабавило. Я предложил ему сесть в кресло, а сам расположился напротив.

Едва усевшись, он сразу перешёл к делу:

– В состоянии ли Ваши уши выслушать нечто невероятное?

– Что, простите? – пробормотал я в замешательстве. – Я Вас не совсем понял.

– Я говорю, в состоянии ли Ваши уши выслушать нечто невероятное?

На этот раз я просто ответил:

– Да.

И тогда тот, кого я считал незнакомцем, произнёс с расстановкой:

– Я Себастьян Мельмот[62].

Я не могу передать того, что произошло со мной в этот миг: неожиданно потеряв всякий контроль над собой, я хотел броситься ему на шею, расцеловать его, как любовницу, накормить и напоить его, постелить ему постель, одеть его с ног до головы, привести ему женщин, снять, в конце концов, все деньги с моего банковского счета и наполнить его карманы новыми банкнотами. Я изо всех сил старался подобрать слова, чтобы выразить нахлынувшие на меня чувства, но так и не смог выговорить ничего, кроме: «Оскар Уайльд! Оскар Уайльд!» Он же, почувствовав моё волнение и любовь, прошептал:

– Dear Fabian.

Эти по-родственному нежные и тёплые слова растрогали меня до слёз. Успокоившись, я смог, наконец, вдохнуть, словно аромат изысканного напитка, всю сладость уникальной сцены, в которой я был одним из действующих лиц.

Затем в порыве сумасшедшего любопытства я во что бы то ни стало захотел рассмотреть его черты в ночи. И не в силах больше сдерживаться, я сказал напрямик:

– Я хочу видеть Вас, Оскар Уайльд. Позвольте же мне зажечь свет в комнате!

– Как Вам будет угодно, – тихо ответил он.

Я пошёл в соседнюю комнату за лампой, но, взяв её в руки, обнаружил, что она пуста. К дяде я вернулся, неся подсвечник.

Только тогда, по сути, мне удалось разглядеть Уайльда: передо мной сидел старик с бородой и седыми волосами – да, это действительно он!

Необъяснимая боль встала комом в горле. И хотя я частенько шутки ради подсчитывал, сколько бы Уайльду было лет сегодня, я никак не мог представить себе мужчину средних лет, и перед глазами у меня неизменно вставал образ дерзкого юнца. Неужели? Тот, кто всегда был поэтом и мальчишкой, знатным и богатым повесой, превратился в унылого старика. Как жестока судьба! Возможно ли это? Едва сдерживая слёзы, я подошёл к нему и крепко обнял его. Я горячо поцеловал его в щёку, прижался головой к его макушке, смешивая свои светлые волосы с его снежной сединой, и долго-долго плакал.

Бедняга Уайльд и не думал сопротивляться. Наоборот, он даже приобнял меня и слегка прижал к себе. Всё это время он сидел молча и лишь пару раз прошептал: «Ах, Боже мой! Боже мой!» и «Боже, как это ужасно!» Последнее слово, произнесённое с сильным английским акцентом, неожиданно прервало мои страдания, и меня разобрал дикий, неуместный хохот. Вдобавок в это мгновение мне на руку капнула горячая слеза Уайльда. Тут же в голову пришла нелепейшая острота: «Скупая слеза капитана!» – которая, однако, меня немного успокоила. С напускной любезностью я отодвинулся от Уайльда и снова занял своё место напротив него.

Я принялся его рассматривать. Сначала я как следует разглядел его лицо, испещрённое глубокими морщинами, затем – практически лысую голову. Первой моей мыслью было то, что в моём госте больше музыкальной, чем пластической выразительности. Что конкретно я имел в виду, я сказать затрудняюсь, но в нём и вправду было больше музыки, чем пластики. Уайльд был красив, особенно если смотреть на его фигуру в общем. Втиснувшись в это слишком узкое для него кресло, он походил на слона. В восхищении я не мог отвести глаз от его исполинских рук и ног, представляя себе, какие божественные страсти должны бурлить в таких конечностях. Затем я осмотрел его ботинки: стопа у него была относительно маленькой, чуть плоской, что, должно быть, придавало походке её обладателя задумчивую размеренность толстокожих животных и вместе с тем загадочным образом раскрывало в нём поэта. Он был похож на огромного зверя и поэтому безумно нравился мне; я представил себе, как он срёт, словно какой-нибудь гиппопотам, и этот простой, но точный образ привёл меня в восторг. Лишившись дурного влияния друзей, он наверняка возлагал большие надежды на страны с вредным климатом и, скорее всего, только что