«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

что починка обуви ничегошеньки не стоит. А железнодорожных аварий вообще будто не существует: Морису Дени следовало бы рисовать на небесах, потому что он и понятия не имеет, что такое смокинг или кислый запах ног. Не то чтобы изображения акробата или испражняющегося я считал чем-то уж совсем вызывающим, скорее наоборот, я бы сказал, что роза, нарисованная своеобразно и свежо, обладает куда большей дьявольской силой. Соответственно, подражателя Каролюс-Дюрана[89] я презираю в той же мере, что и подражателя Ван Гога. Первый наивен, второй исполнен культурных идеалов и стремлений, но в конечном счёте оба убоги.

Все мои замечания о Морисе Дени относятся и к Шарлю Герену, так что повторяться я не стану.

Больше всего на Салоне бросается в глаза то, как вдруг стал важен интеллект в среде так называемых художников. Для начала я убеждён, что важнейший навык любого художника – это умение плавать. Кроме того, я нахожу, что основы искусства – в том неописуемом виде, который сродни физической подготовке борца – заложены скорее в животе, чем в мозгах. Вот почему я прихожу в бешенство, каждый раз, когда, стоя перед картиной, я упоминаю автора, а он поднимает лишь голову. А где в это время ноги, печень, селезёнка?

И правда, что, кроме отвращения, можно испытывать к картине какого-нибудь Шагала[90] или Шакала, на которой изображён человек, вливающий бензин в задницу корове? Ведь даже самому настоящему безумию не суждено мне понравиться, если оно проявляется исключительно на уровне мозга, в то время как гениальность – это не что иное, как причудливое выражение способностей тела.

Анри Хайден[91]. Если уж и говорить об этом художнике, то лишь потому, что для его рукоделия пригодилась шляпка мадам Краван[92]. И картина его – это и есть рукоделие. Всё в ней плохо скроено, мерзко, раздавлено рассудочностью. Я бы скорее предпочёл провести две минуты под водой, чем перед этой картиной – задыхался я бы уж точно меньше. Все достоинства этого полотна выставлены напоказ, эффекта ради, а ведь в произведении, созданном исходя из образа, достоинства – это лишь оттенки сияющего шара. Тому, кто видит шар, перебирать достоинства не нужно, ведь они всё равно будут отдавать фальшью. Хайден шара явно не видел, так как на его полотне ютится по меньшей мере с десяток картин.

Мой Вам совет: примите пару таблеток и очистите разум; совокупляйтесь почаще или устройте какой-нибудь дебош: а когда бицепсы у Вас будут сантиметров пятьдесят в обхвате, то, может быть, Вы станете, наконец, зверем, если у Вас на это хватит таланта.

Лёб[93]. Его экспонат больше похож на трудовые потуги, чем на картину.

Морган Расселл[94] пытается прикрыть свое бессилие синхромизмом. Я уже видел эти невзрачные полотна с омерзительно грязной палитрой на выставке в галерее Бернхайма-Жёна[95]. Не вижу в них вообще ничего хорошего. У Шагала есть, несмотря ни на что, хоть какая-то наивность и цвет. В нём, может, даже и естественность присутствует, но уж больно мелкая. Чемьер[96] – ничтожество. Фрост[97] – ничтожество. Пер Крог[98] – старый проныра, пытающийся сойти за старого простачка. Александра Экстер[99] – одна из тех бедолаг, что во сто крат лучше смотрелись бы на выставке Французских Художников, потому что даже кубистский Бугро[100] – это всё равно просто Бугро. Лабурер[101]: в его весьма гнусных полотнах изредка всё-таки промелькивает что-то живое – особенно в том, где изображено кафе с игроками на бильярде; но удовольствие от созерцания этой картины весьма посредственное, поскольку оригинальностью она не отличается. Буссенго[102] – таких, как он, пруд пруди. Кешма́рки[103] – уродство, о да, всё насмарку! Айнхорн[104], Люсьен Лафорж[105], Шоботка[106], Вальмье[107] – кубисты, начисто лишённые таланта. У Сюзан Валадон[108] есть парочка неплохих приемов в запасе, однако ж упрощать не значит опошлять, старая ты шлюха! Тобин[109]. Гм… Да уж! Старина Тобин (я с Вами не знаком, да это и неважно), если очередной господин Незнамокто предложит Вам встретиться в «Ротонде»[110], плюньте и не приходите. В Ваших картинах есть какая-то изюминка (это я ещё добренький!), но в то же время от них явственно попахивает творческими диспутами об эстетике за столиком кафе. Все Ваши приятели – жалкие тупицы (а вот здесь я уже, кстати, хамлю). Сделайте мне одолжение, пошлите эти свои приличия куда подальше! Пойдите побегайте по полям, промчитесь галопом, как лошадь, по лугам, попрыгайте со скакалкой, и когда Вам снова исполнится шесть лет и Вы превратитесь в несмышлёного ребёнка, то сможете, наконец, увидеть нечто невероятное. Андре Риттер[111] прислал на Салон откровенную похабщину. Вот уж кто, сам того не зная, настоящий пошляк. Эрмейн[112] – ещё один болван. Шмальцигауг[113] – его работа наводит на мысль о том, что у футуристов (не знаю, можно ли считать его полотно истинно футуристическим) та же болезнь, что и у импрессионистов: чисто зрительное восприятие. Такое впечатление, что это какая-то мошка, причём мошка, которая легкомысленно глазеет на природу, а не упивается, как ей положено, дерьмом. Ведь ни запаха, ни звука в этих картинах по-прежнему нет, как нет и всего того, что, казалось бы, невозможно вложить в живопись – то есть там нет вообще ничего.

Тот факт, что я так долго распространялся о Шмальцигауге, ещё не значит, что я считаю его картину шедевром – как бы не так[114].

Мадемуазель Ханна Кошински[115] – прямо-таки Свински. Русская горемыка! Марваль[116] выставила прелестную картину. Мне известно, что многие предпочитают, чтобы об их картинах отзывались как о произведениях дьявольской силы. Но вы же знаете, какой смысл заключают в себе слова «милейший» или «прелестный»? Наверное, меня легче будет понять, если я скажу, что в цветочках нашей соотечественницы Мадлен Лемэр[117] ничего прелестного я не нахожу. Фландрен[118] не обделён талантом. Естественно, о гениальности, ураганом проносящейся по его полотнам и сметающей колосья и деревья, речи нет. Его живопись пропитана общими правилами вместо его собственных, но по большому счёту было бы неплохо, если бы в картинах кубистов Глеза[119] и Метценже[120] наблюдалось что-нибудь подобное[121]. Мария Рубчак[122] – мелкое ничтожество, судя по одной лишь картине[123]. Кульбин[124] – мыльный