«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

Хассенберг[125] – та ещё гадость. Алис Байи[126] – в её работе под названием «Фигурное катание в лесу» присутствует задор, что уже немало. По правде говоря, я ожидал чего-то ужасного, ведь мадемуазель Байи никогда не была замужем[127]. Артюр Краван – если бы выставка не пришлась на период лени, то он бы отправил туда картину под названием «Чемпион мира в борделе». Де ля Френе[128] – на этого участника я обратил внимание ещё на Осеннем салоне, поскольку тогда в его работе чувствовалась самобытность. Я готов отдать сотню франков тому, кто покажет мне двадцать самобытных полотен хоть на какой-нибудь выставке. Однако на сей раз от этого исключительного свойства не осталось и следа. (Я должен предупредить читателей, что из трёх картин, которые художник собирался прислать, я видел только две, так как последняя ещё не прибыла.) Не знаю, отпугнула ли его критика еврея Аполлинера[129] – кстати, ничего против евреев я не имею и в большинстве случаев предпочту еврея протестанту – когда это подобие Катюля Мендеса[130] объявило его в одной из своих статей учеником Делоне[131]. Неужели можно поверить в подобные враки?

Своим сухим стилем эти два натюрморта слегка напоминают типографию на обложках книг месье Жида. Не зная о месье де ля Френе ровным счётом ничего, я не имею ни малейшего представления о том, в каких кругах он вращается, но могу предположить, что в дурных. Его фамилия указывает на благородное происхождение, а его живопись – на изысканность. Изысканность же соседствует с хулиганством, с одной стороны, и с благородством – с другой. Находясь посередине, она, как и любая середина, посредственна. В каждом благородном господине живёт хулиган, а в каждом хулигане есть доля благородства, потому что и тот, и другой – крайности. А изысканность, заключённая в эти рамки, не способна быть ничем, кроме собственно изысканности, присущей талантам. Так что месье де ля Френе не хватает решающего всплеска красок и высшей свободы. Этот художник явно не из тех, кто заканчивает шедевр с мыслью: «Я чуть не лопнул со смеху!» Метценже – неудачник, ухватившийся за кубизм. Сквозь его палитру просвечивает немецкий акцент. Меня от него тошнит. К. Малевич[132] – пройдоха. Альфред Хаген[133] – тоска и грусть. Песке[134] – ну и уродство! Люс[135] – ни толики таланта. Синьяк[136] – ничего о нём не буду говорить, потому что о его творчестве и так слишком много написано. Но пусть он знает, что я к нему очень хорошо отношусь. Дельтомб[137] – вот дурак! Аврора Фолькер[138] – чтоб тебя! Пюеш[139], «Розовая роза» – да заткнись ты, злюка! Маркусси[140] – неискренность, ощущение, как и во всех работах кубистов, что чего-то не хватает, вот только чего? Красоты, чёртов ты придурок! Робер Лотирон[141] – возможно. Глез – из этого тоже спаситель некудышный, ведь кубистам нужен гений, который бы писал без трюкачества и всевозможных приёмчиков. А у Глеза, я считаю, таланта нет вообще. Ему, должно быть, очень досадно, но что поделаешь. Вы, наверное, решили, что я за что-то невзлюбил кубизм. Ничего подобного! Любую причуду даже не слишком выдающегося индивидуума я предпочту невыразительным творениям слабоумного буржуа. А. Кристианс[142] – никакой не ученик, а всего лишь имитатор ван Донгена[143].

А. Киштейн[144] – ох, старина, вообще не о том.

Последние несколько лет ван Донген взял в привычку присылать на Салон самое плохое, что у него только имеется. Ван Донген написал немало прекрасных полотен. Живопись у него в крови. Когда я, разговаривая с ним, смотрю на него, мне кажется, что каждая клетка его организма наполнена цветом, что даже борода и волосы у него переливаются зелёным, жёлтым, красным и синим. Свои нежные чувства к нему я выражу позже, в отдельной статье, а сегодня ограничусь, пожалуй, лишь этим.

Картин де Сегонзака[145] я не видел. Но судя по последним полотнам, этот художник, казавшийся поначалу небезнадёжным, производит на сегодня сплошные мерзости. Киплинг[146] – его картин я не видел, и даже правописание его фамилии меня совершенно не волнует. Я хотел было сказать, что способности у него есть, но пока воздержусь[147]. Вы же понимаете, что я не могу посмотреть всё за один раз. В следующем номере я обязательно обращу ваше внимание на какого-нибудь нового для меня художника[148]. Очень трудно ориентироваться в этих палатках, особенно если полотна ещё не развешаны: насмотревшись на всякие ужасы в зале, думаешь, возможно ошибочно, что белой вороны там нет, а меж тем с вероятностью тысяча к одному, она может оказаться где угодно и вовсе не обязательно в парадном зале. Ведь на Выставке Независимых есть и такая отвратительная вещь, как парадный зал. Шаман Мондшайн[149] – кажется, я когда-то вместе с ним напился, но уже и не припомню – я тогда был мертвецки пьян. Однако ж этот позабытый собутыльник всячески умолял мою жену сделать так, чтобы о нём написали, и поскольку он весь буквально рассыпался в комплиментах, я поспешу выполнить его просьбу. Его картины увидеть я не смог: ему несказанно повезло[150]! Робер Делоне – прежде чем писать о нём, я считаю необходимым кое-что уточнить. Мы с ним поссорились, но я бы не хотел, чтобы он или кто-либо другой подумал, что на мою критику это хоть как-то повлияло. Личная симпатия, равно как и личная неприязнь меня не занимает. В этом заключается моя главная добродетель, которая как никогда уместна и имеет надлежащее применение в данной ситуации – особенно в эти времена, когда непредвзятая критика, можно сказать, канула в Лету. Если же вам кажется, что я слишком пространно говорю об этом человеке, и если некоторые подробности вас шокируют, то я спешу заверить вас в том, что это обычный и совершенно естественный для меня способ выражения мыслей.

И снова я вынужден признаться, что не видел его картины. Говорят, Делоне обычно присылает свои работы назло критикам в последний день, и я его прекрасно понимаю. Ведь субъекты, способные всерьёз написать о картине хоть одну строку, – круглые сами знаете кто.

Я считаю, что как художник он не сложился. Я говорю «не сложился», отдавая, однако, себе отчёт в том, что это невиданная смелость. С такой