«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

рожей, как у бешеного борова или у кучера из большого поместья, месье Делоне мог бы писать совершенно зверские картины. Внешность была многообещающей, а внутри оказался один пшик. Возможно, я несколько преувеличиваю, утверждая, что исключительная внешность Делоне вызывает восхищение. Физические способности у него что скисший творог: Робер с трудом бегает, а камушек, брошенный им изо всех сил, не пролетит и тридцати метров. Достижения, согласитесь далеко не блестящие. Однако, как я уже сказал, рожа у него что надо: физиономия настолько вызывающе вульгарная, что кажется, будто смотришь на пунцовую отрыжку. К несчастью для него – вы же понимаете, что мне лично совершенно всё равно, есть у кого-то талант или нет – он женился на русской[151], да, матерь Божья! На русской, которой он вдобавок не осмеливается изменять. Я бы скорее согласился обесчестить профессора из Коллеж де Франс[152] – к примеру, месье Бергсона[153], – чем переспать с какой-нибудь русской женщиной. Я не говорю, что ни за что бы не поразвлёкся разок с мадам Делоне, ведь, как и подавляющее большинство мужчин, я рождён быть коллекционером, и, соответственно, возможность унизить учительницу младших классов доставила бы мне кровожадное удовольствие – тем более, что сминая её под собственным весом, я бы представлял себе, как растрескиваются стёкла в очках.

До того как Робер познакомился со своей женой, он был ослом; к тому у него были все склонности: он частенько горланил, обожал чертополох, любил поваляться в траве и смотрел широко раскрытыми, удивлёнными глазами на этот прекрасный мир, ни на секунду не задаваясь вопросом о том, древний он или современный, и искренне полагая, что телеграфные столбы – это такие организмы растительного происхождения, а цветок – изобретение. С тех пор как он живёт со своей русской, он знает, что Эйфелева башня, телефон, машины и аэропланы – это атрибуты современности.

Вот и напрасно наш здоровенный дурень так давно об этом знает. Не то чтобы знания могли навредить художнику, но осёл так и останется ослом, а быть при этом личностью – значит быть пародией на самого себя. В Делоне личности я не вижу. И если уж тебе повезло быть скотом, то нужно уметь им оставаться. Ни для кого не секрет, что я испытываю больше симпатии к громадному, тупому сенбернару, чем к какой-нибудь мадемуазель Финтифлюшке, грациозно танцующей гавот, и уж тем более я предпочитаю желтокожего белому, чернокожего желтокожему, а чернокожего боксёра чернокожему студенту. Мадам Делоне, для которой нет ничего важнее интелле-е-е-екта, хотя знаний у неё куда меньше, чем у меня, а это уже говорит о многом, забила ему голову принципами – даже не экстравагантными, а всего-навсего сумасбродными. Робер осилил один урок геометрии, один физики и ещё один астрономии и посмотрел на луну в телескоп, возомнив себя учёным. Его футуризм (и заметьте, я говорю это вовсе не для того, чтобы ему насолить, ведь я искренне полагаю, что почти вся будущая живопись произойдёт от футуризма, где, однако, нет гениев, а всякие Карра[154] и Боччони[155] – сплошь бездари) обладает, как и его физиономия, редким и удивительным качеством: нахальством. Однако самый большой недостаток в его живописи – это стремление во что бы то ни стало быть первым.

Ах да, забыл вам сказать, что в жизни он пытается подражать жалкому существованию таможенника Руссо[156].

Уж не знаю, придёт ли он и на этот раз на выставку, выряженный в то же красное пальто, в котором он явился на Осенний салон, – ведь это обличье мертвеца, а не живого человека, особенно учитывая то, что сегодня все люди ходят в чёрном, и мода – это выражение жизни.

Мари Лоренсен[157] (её работы я не видел). Вот уж кому и вправду не помешало бы задрать юбку и вставить куда-нибудь… большой… чтобы объяснить ей наконец, что искусство – это не кокетство перед зеркалом. Ох воображала! (Да пошла ты!) Заниматься живописью – значит ходить, бегать, пить, есть, спать и справлять нужду. Можете считать меня законченным пошляком, но от правды никуда не деться. Ах, представьте себе, какое возмутительное оскорбление Искусства: он-де утверждает, что для того чтобы стать художником, нужно сначала поесть и выпить. Нет, я не реалистка, и искусство для меня, к счастью, стоит выше всех этих мелочей жизни (твою мать!).

Искусство, милочка моя, с большой буквы «И», как раз наоборот, – цветок (вот те на, дорогуша!), что расцветает посреди подобных мелочей жизни, и да будет Вам известно, что для создания шедевра экскременты важны не меньше, чем щеколда на Вашей двери, или – чтобы попонятнее донести до Вас мысль – не меньше, чем нежнейшая роза, источающая изумительный аромат всеми своими дивно-хрупкими, удивительно коралловыми лепестками на девственно бледном паросском мраморе Вашего утонченного, изящного и артистического камина (тили-тили-тина!).

Артюр Краван

P. S. Не имея возможности защищаться в прессе от критиков, лицемерно приписывающих мне родство не то с Аполлинером, не то с Маринетти, предупреждаю, что если хоть ещё раз услышу от них нечто подобное, поотрываю им всем детородные органы.

Как-то один из них сказал моей жене: «Ну что же Вы хотите, месье Краван слишком мало с нами общается». Так чтобы вы всё поняли раз и навсегда: окультуриваться я не собираюсь.

И наконец, я хотел бы сообщить моим читателям, что охотно приму в дар от них всё, что они сочтут уместным мне прислать: банки варенья, денежные переводы, спиртные напитки, почтовые марки любых стран, и т. д., и т. п. Любой подарок, каким бы он ни был, меня рассмешит[158].

А. К.

В целях исчерпания инцидента № 1[159]

По выходе статьи о «Выставке Независимых» несколько человек восприняли мои нелицеприятные высказывания в их адрес как кровную обиду. В их числе был и еврей Гийом Аполлинер, который, узнав, что я обозвал его «иудой», прислал ко мне своих понятых. Далее представлен протокол, в котором засвидетельствован этот эпизод.

Париж, 7 марта 1914

В одной из статей, вышедших в журнале «Сейчас», месье Артюр Краван написал: «Еврей Аполлинер…» Наш друг Гийом Аполлинер, не имеющий к еврейству ни малейшего отношения, поручил нам обратиться к месье Кравану с требованием исправить эту ошибку. Месье Краван прислал в ответ на нашу просьбу письмо следующего содержания:

«Карающий меч Аполлинера мне не страшен, но поскольку излишним самолюбием я не страдаю, то я охотно внесу какие угодно исправления.