«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

всё, что мне было известно о моей матери; я даже добавил, что незадолго до своей смерти госпожа Уайльд навещала её в Швейцарии. Потом я поведал ему о месье Ллойде – моём отце? – напомнив Уайльду его собственное высказывание: «Это самый заурядный человек из всех, с кем я знаком». Вопреки моим ожиданиям, его это воспоминание огорчило.

Я заговорил о его сыне Вивиане и о моей семье, и это должно было его заинтересовать, однако вскоре я заметил, что он перестал меня слушать.

За всё время рассказа он прервал меня лишь единожды, когда я поведал ему о своей неприязни к швейцарскому пейзажу:

– Именно, – с подчёркнутым выражением произнёс он, – как вообще можно любить Альпы? Мне лично Альпы представляются всего лишь большими черно-белыми фотографиями. Когда я оказываюсь вблизи высоких гор, меня словно что-то придавливает; я теряю всякое самоощущение, перестаю быть собой, и единственное моё желание – это уехать оттуда подальше. Стоит мне вернуться в Италию, как мои силы восстанавливаются и я снова чувствую себя человеком.

Нить разговора потерялась, и тогда он попросил:

– Расскажите мне о себе!

Я в красках описал ему мои жизненные перипетии: озорное детство с бессчётными проделками во всех лицеях, школах и прочих учреждениях Европы, а затем рискованные приключения в Америке. Моё повествование пестрело анекдотами, а Уайльд смеялся до слёз и хватался за живот каждый раз, когда мои неотразимые способности в полной мере проявлялись в какой-нибудь очередной истории. Он только и мог, что прыскать со смеху, то и дело приговаривая: “Oh, dear! oh, dear[69]”.

Бутылка шерри-бренди опустела, и во мне начал просыпаться хулиган.

Я принёс три литра обычного столового вина – единственное, что у меня ещё оставалось, но когда я попытался наполнить бокал моему новому другу, тот, уже изрядно раскрасневшийся, лишь замотал головой в знак отказа.

– Come on! have a bloody drink![70] – воскликнул я на манер американского боксёра, чем, видимо, слегка ошарашил Уайльда.

– Господи Иисусе, я загубил всё Ваше достоинство!

И всё же он взял бокал, осушил его одним глотком и вздохнул:

– В жизни я столько не пил.

– Заткнись ты, старый пропойца! – прорычал я, наливая по новой.

И тогда, окончательно позабыв обо всех правилах приличия, я накинулся на него с обвинениями:

– Падаль ты придорожная! Говори немедленно, откуда ты такой явился! Кто тебе сказал, на каком этаже я живу?

Тут уже я перешёл на крик:

– Отвечай давай, чего ждёшь? Фанфарон несчастный! Нет, вы только подумайте! Я тебе не папаша, цацкаться с тобой не буду!

И даже не пытаясь сдерживать мерзкую отрыжку, я продолжал осыпать его оскорблениями:

– Ну, чего молчишь? Уличная тварь, ничтожество, отребье, обломок навозной лопаты, сортирный мусор, жалкий бездельник, старая карга, корова жирная!

Не знаю уж, понял ли Уайльд соль этой грандиозной шутки, которая позволяет в полной мере сохранить лицо, даже несмотря на откровенные пошлости, ведь под влиянием спиртного язык развязывается – с кем ни бывает. В тот вечер я никак не мог расстаться с некоторой долей кокетства: в таких случаях одно намерение быть благородным – уже само по себе благородство, а это, в свою очередь, настолько ни к чему не обязывает, что пришлось бы по нраву любому шарлатану, даром что он знает цену обычной грубости.

Как бы то ни было, Уайльд сказал со смехом:

– Какой же Вы весельчак! А как там, кстати, поживает Аристид Брюан[71]?

Мне тут же вспомнились всевозможные «Дела как сажа бела» и «Мы и сами с усами».

Какое-то время спустя мой гость осмелел настолько, что произнёс:

– I am dry, – что можно перевести как: «Мне нечего больше пить». И я поспешил наполнить его бокал.

Затем с невероятным усилием он поднялся, но я проворным движением руки вдавил его – иначе и не скажешь – обратно в кресло. Он уже и не думал противиться и лишь вытащил из кармана часы: стрелки показывали без четверти три. Не спрашивая его мнения, я воскликнул:

– Сейчас же едем гулять на Монмартр!

Устоять перед этим предложением Уайльду было явно сложно, лицо его засияло от восторга, однако он лишь беспомощно пролепетал:

– Не могу, не могу больше.

– Значит так: я Вас побрею и поведу по барам; а там я как будто потеряю Вас из виду и начну нарочно кричать что есть мочи: «Оскар Уайльд! Иди скорее пить виски!» Вот увидите, как мы всех удивим! Вы, наконец, сможете доказать всему этому светскому обществу, что Вас не сломить! И демоническим голосом я прибавил:

– Не Вы ли, в самом деле, Король Жизни[72]?

– Вы несносный мальчишка, – прошептал Уайльд по-английски. – Боже! Я бы с радостью, да не могу. Правда, не могу. Умоляю Вас, перестаньте искушать мою душу. Мне пора уходить, Фабиан, прощайте.

Я больше не пытался задержать его. Он встал, пожал мне руку, взял свою шляпу, лежащую на столе, и направился к двери. Я проводил его по лестнице и, немного придя в себя, спросил:

– А собственно, Вы приходили по какому-то делу?

– Нет, просто так. Только очень прошу Вас, никому ни слова о том, что Вы сегодня видели и слышали… а хотя через полгода можете рассказывать все, что пожелаете.

Выйдя на улицу, он стиснул мою руку и, обняв меня, снова произнёс: “You are a terrible boy[73]”.

Я смотрел, как исчезает его силуэт в ночи, и поскольку в эту минуту жизнь опять вынуждала меня смеяться, я издали показал ему язык и пнул ногой воздух ему вслед.

Дождь прошёл, но по-прежнему ощущался холод. Я вспомнил, что Уайльд приходил без пальто, и подумал, что он, наверное, очень беден. Внезапно меня переполнили чувства, сердце сжалось от грусти и любви. В поисках утешения я поднял голову: но на небе светила немыслимо прекрасная луна, и мне стало только тоскливей. А что если Уайльд плохо воспринял мои слова? Вдруг он не понял, что я просто не умею быть серьёзным, вдруг я его обидел? И словно обезумев, я кинулся вслед за ним; на каждом перекрёстке я глядел во все глаза и звал его: «Себастьян! Себастьян!» Я сломя голову бегал по всем бульварам, пока не понял, что потерял его окончательно.

Тогда я медленно побрёл по улицам в сторону дома и всю дорогу, как последний дурак, не спускал глаз с луны в надежде на спасение.

Артюр Краван[74]

Сейчас 3 год № 4

Литературный журнал

Специальный номер

Март – апрель 1914