«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

вернулся из Индии, с Суматры или откуда-то ещё. Очевидно, он хотел провести остаток своих дней где-нибудь под жарким солнцем – может быть, в Обоке – именно такие места я поэтично рисовал в воображении, представляя себе, как он сидит в диких зарослях Африки и под мелодичное жужжание мух возводит горы экскрементов.

Сии размышления подкреплялись ещё и тем, что новоиспечённый Уайльд был молчалив, а я знавал одного почтальона – тоже, кстати, немого – который точно остался бы слабо умным, не поживи он какое-то время в Сайгоне – это, по-видимому, его и спасло.

Мало-помалу у меня получилось получше к нему присмотреться: его тяжёлые глаза с редкими и чахлыми ресницами показались мне карими, хотя ручаться за их настоящий цвет я не могу, а взгляд его ни на чём не останавливался и уходил куда-то вдаль. Узнав его чуть поближе, я ещё больше убедился в том, что он скорее музыкален, нежели пластичен, что с такой внешностью ему просто не дано быть нравственным или безнравственным, и я искренне недоумевал, как это мир раньше не пришёл к заключению, что Оскар Уайльд – человек обречённый.

Одутловатое лицо выглядело болезненным, за пухлыми, бескровными губами виднелись гнилые, сточенные зубы с золотыми коронками, а подбородок скрывала густая, тёмная с проседью растительность – я всё смотрел на каштановый цвет волос Уайльда и никак не мог поверить, что он седеет. В итоге для себя я решил, что борода у него серебристая, что, в общем-то, не совсем верно, поскольку сквозь седину проступал какой-то жжёный оттенок, и пряди волос, казалось, впитали в себя палёно-рыжий цвет кожи. Борода у него вообще росла упрямо и непреклонно – так тянется время или разливается по пыльной земле восточная скука.

Лишь какое-то время спустя я вдруг заметил, что мой гость не переставая смеялся. Смех его ничуть не был похож на обычные для европейцев нервные конвульсии, а исходил, скорее, откуда-то изнутри. Напоследок я посмотрел на его одежду: чёрный, весьма потёртый костюм свидетельствовал о том, что внешний вид его нисколько не волновал.

Увесистый бриллиант, не позариться на который я просто не мог, поблёскивал на его левом мизинце, придавая Уайльду особенную загадочность.

Я принёс из кухни бутылку шерри-бренди, и мы уже успели осушить по несколько рюмок. Вдобавок мы оба чересчур много курили. Мне становилось всё труднее держать себя в руках, и я порядком разбушевался. Тогда-то я и решился задать ему этот бестактный вопрос:

– Неужели Вас ни разу не узнавали на улице?

– Почему же, узнавали, и неоднократно, особенно поначалу, в Италии. Однажды какой-то человек, сидящий напротив меня в поезде, так уставился на меня, что мне даже пришлось раскрыть газету, чтобы спрятаться от этой бесцеремонности. Он явно догадался, что я Себастьян Мельмот.

Уайльд настаивал, чтобы его называли именно так.

– Но самым ужасным было то, что этот человек сошёл вслед за мной с поезда – кажется, дело было в Падуе – и уселся напротив меня в ресторане. Собрав непонятно каким образом вокруг себя знакомых – ведь он, как и я, был в тех краях чужаком – он принялся – будто намереваясь сыграть со мной чудовищную шутку – громко выкрикивать мой поэтический псевдоним, делая вид, что рассуждает о моём творчестве. Все присутствующие при этом пожирали меня глазами в надежде увидеть, как я покраснею от стыда. Мне не оставалось ничего другого, кроме как покинуть город под покровом ночи. Я также встречал людей, которые смотрели на меня куда пристальнее, чем все остальные, и в их взгляде отчётливо читалось: «Приветствую Вас, Себастьян Мельмот!»

История эта меня чрезвычайно заинтриговала, и я прибавил:

– Ещё бы, Вы живёхонький, а весь мир, между прочим, считает Вас покойником; взять того же месье Давре[63] – он уверял, что потрогал Вас и Вы казались совершенно мёртвым.

– Так я и был мёртвым, – ответил мой гость с ужасающей естественностью, которая заставила меня усомниться в его здравомыслии.

– А я, например, всегда представлял себе, что Вы лежите в могиле, как Христос, меж двух разбойников!

Затем я спросил у него про брелок, висящий на цепочке от часов, и оказалось, что это не что иное, как золотой ключ Марии-Антуанетты от потайной двери в Малом Трианоне[64].

По мере того как мы пили, Уайльд всё больше оживлялся, и я решил споить его окончательно; ведь уже сейчас он раскатисто хохотал, опрокидываясь в кресле.

– Вы читали брошюру, которую написал о Вас Андре Жид? Вот болван! Он так и не понял, что в той притче Вы его осмеяли – она ведь, кажется, заканчивается так: «И это называется ученик[65]». Нашему бедолаге и в голову не пришло, что речь идёт о нём! А дальше, когда он описывает вашу встречу в кафе, Вы обратили внимание на абзац, в котором этот скряга повествует о том, как пожертвовал Вам деньги[66]? Сколько он Вам дал? Один луидор[67]?

– Сто су[68], – произнёс дядя с уморительным выражением лица.

Я продолжил:

– Вы совсем ничего больше не пишете?

– Нет, отчего же, я закончил воспоминания. Господи! Вот потеха! Помимо этого я готовлю к выходу новый сборник стихов, а ещё я написал четыре пьесы… для Сары Бернар! – воскликнул он, громко смеясь. – Я, конечно, очень люблю театр, но только тогда, когда все мои персонажи расселись, наконец, по местам и беседуют. Иначе мне всегда становится как-то не по себе.

– Послушайте, старина, – я начал вести себя с ним совсем по-свойски, – у меня к Вам есть кое-какое деловое предложение, – так я, глядишь, заделаюсь дальновидным директором. – Я тут издаю небольшой литературный журнал, и в нём уже неоднократно пускал в ход Ваше имя – звучит-то как: литературный журнал! – в общем, если Вы мне дадите одну из Ваших книг, то я опубликую её в качестве посмертного издания; впрочем, если Вас это больше устроит, я мог бы стать Вашим импресарио – хоть сейчас подпишем договор на несколько выступлений на сценах мюзик-холлов. А если разглагольствовать перед публикой Вам не по душе, то я мог бы пристроить Вас танцевать что-нибудь экзотическое или показывать пантомиму в программе с девочками.

Уайльд всё больше веселился. И вдруг, погрустнев, он спросил:

– А Нелли?

(Он имел в виду мою мать.) Этот вопрос странным образом взбудоражил меня, ведь мне всегда что-то недоговаривали о тайне моего рождения. Каждый раз этой темы касались вскользь, словно намекая на то, что Оскар Уайльд мог быть моим отцом. Я рассказал ему