«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

Выставка Независимых[75]

У художников – а их во Франции двое или трое – не слишком-то много возможностей выставляться, и я без труда могу представить себе, как они лежат при смерти, если за долгие месяцы им ни разу не выпал случай выйти в свет. Это одна из причин, по которой я решил увеличить своим присутствием посещаемость Салона Независимых. Хотя есть и более веская причина, а именно чувство глубокого отвращения, с которым я уйду с этой выставки, чувство, которое в иных обстоятельствах, как правило, не удаётся ощутить в полной мере. Боже мой, ну и времена пошли! Я люблю от души посмеяться – что правда, то правда. И всё-таки я безоговорочно предпочитаю фотографию изобразительному искусству и чтение «Утра»[76] творчеству Расина. Вам понять это, пожалуй, будет сложно, поэтому я не премину объясниться. Скажем, существуют три категории читателей газет: во-первых, человек малограмотный, которому неведомо удовольствие, получаемое от чтения шедевра; во-вторых, личность возвышенная, образованная, господин благовоспитанность, напрочь лишённый фантазии, который пролистывает газету исключительно в поисках чужих выдумок, и, наконец, человек-животное с норовом, который буквально вынюхивает свою газету и которому плевать на тонкую натуру великих дарований. Таким же образом можно разделить на три вида и любителей фотографии. Я хочу, чтобы вы вбили, наконец, себе в голову, что искусство – это забава буржуа, а под буржуа я подразумеваю господина без воображения. Допустим; но почему тогда, позвольте спросить, при всём Вашем презрении к живописи Вы всё же берёте на себя труд критиковать её?

Нет ничего проще: я пишу затем лишь, чтобы позлить моих собратьев, чтобы добиться известности и заставить мир заговорить обо мне. Известность – ключ к успеху в делах и у женщин. Будь у меня слава Поля Бурже[77], я бы каждый вечер щеголял в плавках по сцене мюзик-холла, и уверяю вас, успех был бы гарантирован. Моё перо даёт мне ещё одно преимущество: я вполне мог бы сойти за знатока живописи – позиция с точки зрения толпы завидная, так как почти с полной уверенностью можно сказать, что среди посетителей Салона не окажется и двух умных людей.

Перед такими образованными читателями, как вы, я вынужден объясниться ещё раз и уточнить, что умным я считаю лишь человека с ярко выраженным характером, учитывая, однако, что человек действительно умный похож на миллион других действительно умных людей. Так что человек тонкий и проницательный почти всегда останется для меня всего лишь идиотом.

Снаружи Салон производит приятное впечатление: все эти палатки напоминают передвижной цирк какого-нибудь Барнума[78]; но что за отвратительные художественные рожи вскоре наполнят его. Ох, сколько их набежит, сколько слетится: мазилы с длинными волосами и писаки с длинными волосами; мазилы с короткими волосами и писаки с короткими волосами, мазилы в отрепьях и писаки в отрепьях, хорошо одетые мазилы и хорошо одетые писаки, мазилы с мерзкими рожами и писаки с мерзкими рожами, мазилы с ухоженными физиономиями… Впрочем, таких быть не может… Нет, таких не бывает. Но есть художники, пропади они пропадом! Вскоре по улице и шагу нельзя будет ступить, не наткнувшись на очередного художника, и придётся как следует постараться, чтобы отыскать хоть одного человека. Они повсюду: все кафе набиты ими битком, каждый день открываются всё новые академии художеств. Кстати, меня всегда интересовал вопрос, как это преподавателю живописи, если только он не обучает слесарей делать слепки с ключей, удаётся найти хоть одного ученика на всём белом свете. Над клиентами хиромантов и карточных гадалок смеются, а легковерных студентов академий живописи воспринимают почему-то всерьёз. Неужели можно научиться рисовать, писать красками, обладать талантом или быть гением? Однако же художественные мастерские заполнены великовозрастными простофилями тридцати или даже, прости Господи, сорока лет! Олухами лет пятидесяти – о да, Боже милостивый! Сумасшедшими бедолагами пятидесяти лет! Нередко можно встретить там и молодых американцев – широкоплечих, ростом под метр девяносто, умеющих боксировать и приехавших с берегов Миссисипи, где плавают негры с мордами бегемотов, и где красотки с упругими попками мчатся на лошадях. Или из Нью-Йорка, омываемого Гудзоном, где дремлют тяжёлые, словно тучи, миноносцы. А хорошенькие американки? – О горе вам, прелестные мисс Небоскрёб!

Конечно, вы можете возразить, что в эти академии художники идут в поисках натурщицы и тепла в зимнюю стужу. Но для настоящего художника сама жизнь – лучшая натурщица. Так или иначе, даже вам видно, что профессиональная натурщица не намного живее гипсовых фигур, с которых рисуют в Школе Художеств. Однако слушатели академии Матисса ещё и высмеивают претенциозность Школы Художеств: у них там, видите ли, передовой взгляд на живопись! Ведь среди этих особ и вправду встречаются такие, кто ставит искусство выше природы. Нет, это ж надо!

Крайне удивительно, что какому-нибудь бойкому прохвосту ещё не взбрела в голову идея открыть академию литературы.

Итак, окунёмся же в мир выставки, как сказал бы добропорядочный критик. (Я? – Нет, я негодяй.)

999 полотен из 1000 уже были торжественно представлены на Салоне Французских Художников[79], на Национальной выставке[80] или на Осеннем салоне[81]. Даже Сезанн со своими натюрмортами и Ван Гог с картиной, на которой изображены книги, ещё совсем неплохо смотрелись бы на Осеннем салоне. Над художниками, использующими для создания картин мазь, вазелин и мыло, уже столько смеялись, что вновь затрагивать эту тему я не стану, а если я и собираюсь назвать некоторые имена, то это лишь уловка, единственный способ продать мой журнал. Ведь сколько бы я ни обзывал какого-нибудь Тавернье[82] сморщенным яблоком и ни упоминал этого дурака Зака[83]в бесконечном перечне ничтожеств, они оба, равно как и все остальные, всё равно купят мой журнал лишь для того, чтобы увидеть свои имена в печати. Впрочем, на их месте я бы сделал то же самое.

Как много там всяких псевдо-Ройбе[84], псевдо-Шабасов[85], псевдопримитивистов, псевдо-Сезаннов, псевдо-Гогенов, псевдо-Морисов Дени[86] и псведо-Шарлей Геренов[87]. Ох уж эти милые сердцу Морис Дени и Шарль Герен! С каким удовольствием я бы дал им пинка под зад! Ах, Боже ты мой, Боже ты мой! Как же фальшиво безупречен этот Морис Дени! Он изображает голых младенцев и женщин на лоне природы, чего в наши дни нигде уже и не увидишь. Глядя на его полотна, как сказал бы один мой друг Эдуар Аршинар[88], волей-неволей начинаешь верить в то, что дети воспитываются сами по себе и