«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

Я также готов заявить во всеуслышание, что вопреки тому, что могло быть написано в моей статье о “Выставке Независимых”, опубликованной в моём журнале “Сейчас”, месье Гийом Аполлинер вовсе не является евреем и что он исповедует римско-католическую веру. Дабы избежать возможных недоразумений в дальнейшем, я также считаю необходимым добавить, что у месье Аполлинера такой большой живот, что внешне он напоминает скорее носорога, чем жирафа, а голова его имеет большее сходство с тапиром, нежели со львом, и что в общем он больше походит на грифа, чем на длинноклювого аиста.

Наконец, чтобы расставить точки над “i”, я, пользуясь случаем, собираюсь внести поправку в одно высказывание, которое могло вызвать у читателей некоторое недоумение. Когда в отношении Мари Лоренсен я написал: “Вот уж кому и вправду не помешало бы задрать юбку и вставить куда-нибудь… большой…”, то я подразумевал в буквальном смысле следующее: “Вот уж кому и вправду не помешало бы задрать юбку и вставить куда-нибудь в Театр варьете большой астрономический график”.

Артюр Краван»[160]

Так как еврея Гийома Аполлинера удовлетворили наши пояснения, мы подтвердили получение его письма Артюром Краваном и, следуя нашей с ним договоренности, мы цитируем его в данном протоколе.

Клод Шеро[161]

художник, живописец

Жером Таро[162]

литератор,

рыцарь Ордена Почётного легиона

Артюр Краван

рыцарь промышленности,

тихоокеанский матрос,

погонщик мулов,

сборщик апельсинов в Калифорнии,

заклинатель змей,

гостиничный вор,

племянник Оскара Уайльда,

дровосек в исполинских лесах,

бывший чемпион Франции по боксу,

внук канцлера королевы,

берлинский шофёр,

взломщик

и т. д.

В целях исчерпания инцидента № 2

Несмотря на то что я назвал мадам Сюзан Валадон в статье о «Выставке Независимых», опубликованной в моём журнале «Сейчас», старой шлюхой, я спешу заверить общественность, что вопреки моему утверждению мадам Сюзан Валадон является живым воплощением целомудрия.

Артюр Краван

Касательно «Сейчас»

Во-первых, «Сейчас» продаётся в Париже по следующим адресам:

Галерея Мальпель, ул. Монтень, 15

Книжный магазин «Женераль», бульвар Сан-Мишель, 73

Галерея Одеона

Книжный магазин «Медичи», ул. Медичи

Книжный магазин «Бланшар», площадь Сан-Мишель

Книжный магазин «Сток», площадь Французского Театра[163]

Книжный магазин «Лютеция», бульвар Распай, 66

Галерея «Вильдрак», ул. Сены, 11

и т. д.

А также в Тулузе, Праге, Нью-Йорке и т. д.

Рукописи статей, опубликованных в журнале «Сейчас», имеются в продаже по адресу: Проспект Обсерватории, 29 по следующим ценам: “Hie!” – 15 франков, «Оскар Уайльд жив!» – 10 франков, «Выставка Независимых» – 10 франков.

Номера 1, 2, и 4 можно приобрести, отправив в качестве оплаты за каждый номер набор почтовых марок общей стоимостью 30 сантимов. Номер 3 высылается в обмен на почтовые марки общей стоимостью 55 сантимов.

Кроме того, вы можете оформить подписку на «Сейчас», отправив почтовым переводом 3 франка 50 сантимов. За эту сумму вы по мере выпуска журнала получите с пятого по пятнадцатый номер.

Почтовые переводы и марки присылайте по адресу: Артюр Краван, Проспект Обсерватории, 29, Париж[164].

Сейчас 4 год № 5

Литературный журнал

Данный номер аннулирует предыдущие

Март – апрель 1915

Поэт и боксёр

Ох-ха-ха-ха-ха! Через 32 часа я должен был уехать в Америку. Вернувшись в Лондон из Бухареста всего лишь 2 дня назад, я уже нашёл того, кто мне нужен: человека, который согласился оплатить все расходы на шестимесячное турне – и, представьте себе, без какой-либо гарантии, вот как! Но это мне, конечно, по барабану. Да и потом, я и не собирался изменять жене!!! Вот чёрт! Вдобавок вам ни за что не догадаться, что мне предстояло: я должен был выступать на ринге под псевдонимом Таинственный сэр Артюр Краван, самый коротковолосый поэт на свете, внук канцлера королевы – естественно, племянник Оскара Уайльда – преестественно и внучатый племянник лорда Альфреда Теннисона – пре-пре естественно (я умнею на глазах). Мой стиль борьбы являл собой нечто невиданное: тибетский бой с самым что ни на есть научным подходом, во сто крат страшнее джиу-джитсу: надавишь на нерв или на какое-нибудь сухожилие – и бац! – соперник (вовсе не подкупленный, разве что самую малость) падает, словно сражённый молнией! Ну как тут не лопнуть со смеху: ох-ха-ха-ха-ха! Не говоря уже о том, что деньги можно грести лопатой – я посчитал, что если дельце выгорит, то мне перепадёт около 50 000 франков – такое на дороге не валяется. В любом случае, всё лучше, чем та афера со спиритизмом, которую я было затеял.

Мне было 17 лет, и я был усадьбой. Я шёл домой, чтобы сообщить новость моей второй половинке, которая тем временем сидела в гостинице, пытаясь извлечь хоть какую-то пользу из этих двух сонных туш – подобий художника и поэта (рифмовали, рифмовали, нос мне в задницу совали), которые меня боготворят (а как же!) и которые битый час донимали меня своими россказнями о Рембо, верлибре, Сезанне, Ван Гоге, ай-яй-яй! Потом, кажется, говорили о Ренане[165] и бог весть о ком ещё.

Когда я пришёл, мадам Краван была одна, и я принялся рассказывать ей о своих приключениях, одновременно собирая чемоданы, чтобы не тратить времени даром. В два подхода – три движения я сложил шёлковые носки (по 12 франков за пару – в них я был почти что Раулем ле Буше[166]) и рубашки, из которых не выветрились ещё всполохи зари. С утра я одарил пёстрым стояком законную супругу, затем выдал ей 5 свеженьких абстракций по 100 франков каждая и пошёл справлять свою лошадиную нужду. Вечером я потренькал на скрипке, поцеловал клюмпочку моей малышки и потискал моих красавиц. Затем я стал дожидаться отъезда, размышляя о моей коллекции марок и шастая по паркету слоновьим шагом. Я раскачивал репой, вдыхая трогательные, повсеместные ароматы пуков. 18:15 – вжик! Вниз по лестнице! И прыг в такси. Было как раз то время, когда добропорядочные граждане пропускают по стаканчику перед ужином: громадная луна размером с миллион обнаруживала определённое сходство с таблеткой, проглоченной, дабы избавиться от синих прострелов в пояснице. Мне было 34, и я был сигарой. Я сложил свои два метра роста в машину, упёршись коленями в два застеклённых мира, и стал смотреть на мостовые, простирающиеся радугами и скрещивающие гранатовые хрящи с зелёными отбивными; на образчики золота, которые чуть касались деревьев с переливающимися лучами; на солнечные ядра замерших двуногих