Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Карло Брилланте

поднимает жених в момент, когда они первый раз заходят в новый дом[52]. След этого символического значения, возможно, сохранился в спартанском свадебном ритуале. Мы уже видели, как в день свадьбы будущий муж подходил к невесте, соответствующе подготовленной, и, подняв ее с подстилки из листьев, укладывал на брачное ложе[53]. Несмотря на краткость сведений, необходимо отметить, что у этого поднятия был особый смысл, хотя бы потому, что оно было частью специального ритуала. Оно позволяло осуществить переход из внешнего мира, который символизируется подстилкой из листьев, обычно используемой теми, кто спит на открытом воздухе, и отсылающей к «свободному» состоянию девушки, к внутреннему в доме, представленному брачным ложем[54]. В этом контексте «поднятие» символизирует происходящие изменения и возвещает о присоединении молодой женщины к дому мужа.

Должны ли мы приписать такое же значение повешению Елены в родосской традиции? Сведения Павсания, которые мы не можем дополнить другими данными, не позволяют дать однозначный ответ. Все, что у нас есть, по сути рассказ об aition ритуала. Однако, если мы будем учитывать роль, которую в ритуале постоянно играет Елена, и значение повешения в рассказах, где фигурируют молодые женщины, такая интерпретация кажется более естественной. Помещение эпизода в эпическую обстановку и тот факт, что героиня представлена зрелым человеком (это произошло после Троянской войны и смерти Менелая), в случае Елены не удивителен, поскольку ее связи с Троянской войной составляют очевидный факт, часть ее идентичности. Следовательно, мы можем заключить, что и на Родосе Елена должна повторять те функции, которые мы выявили в предыдущих историях: сквозь яркие эпические краски проглядывают черты parthenos, которая танцует с подругами на берегу Эвротаса.

Наш анализ мог бы на этом завершиться. Другие элементы, относящиеся к «предыстории» фигуры Елены, недостаточно достоверны для интерпретации. Мы могли бы оставить их без внимания, но в этом случае рискуем представить слишком необъективное изображение персонажа. Нам кажется более уместным упомянуть их в завершение этой главы как дополнение того, что уже было сказано ранее.

В исследовании Уэста, посвященного «бессмертной» Елене, упоминается возможность того, что церемония, описанная в начале эпиталамия Феокрита, относится к празднику весны, связанному со сменой поколений[55]. Автор находит подтверждение этому толкованию в том, что гиацинт, которым девушки украшают волосы (ст. 2), относится к растениям, цветущим в марте или апреле[56]. Некоторые дальнейшие упоминания этого культа можно найти в двух статьях «Лексикона» Гесихия. В первой упоминаются Хеленейи в качестве празднества, отмечаемого лаконцами в честь Елены; во второй сообщается о проведении церемонии: по случаю праздника в честь Елены (возможно, как раз Хеленейи) девушки проезжают процессией в святилище на особых повозках под названием kannathra, украшенных переплетенными ветвями в форме различных животных[57]. Текст в своей краткости не уточняет, что это за святилище, но, вероятно, речь идет о Ферапнском. В этом случае лучше объясняются повозки, чтобы достичь места назначения (Ферапна находилась за Эвротасом, примерно в двух с половиной километрах от Спарты).

Мы находим косвенное подтверждение этому тезису в единственном другом свидетельстве, где упоминаются украшенные повозки для перемещения девушек: речь идет о большом спартанском празднике Гиакинфии, который проходил в Амиклах, в пяти километрах к югу от города[58]. Эти повозки, украшенные в традиционной манере, девушки должны были регулярно использовать в публичных церемониях религиозного характера. Плутарх напоминает, что у дочери Агесилая, царя Спарты, она была похожа на повозки ее подруг; уважая древние традиции, отец захотел создать традиционную, не отличавшуюся от других[59]. Тот факт, что они украшались переплетенными ветвями деревьев (plegmata), предполагает, что украшения обновлялись ежегодно по случаю возвращения весны. В итоге, если этот ряд признаков указывает на единый праздничный ритуал, можно предположить, что Хеленейи – это празднество, отмечаемое по весне в Ферапне; по этому поводу девушки, завершившие свое обучение, отправлялись на богато украшенных повозках, чтобы почтить местное божество. Вероятно, что в этой среде Елена, традиционно прекраснейшая из женщин и здесь почитаемая как молодая супруга (нимфа), принимала некоторые черты фигуры, знакомой по современному фольклору – «майской невесты». Во время праздников, посвященных возвращению весны, в регионах было принято выбирать красивую девушку и называть ее «майской королевой» или «майской невестой». Ее часто сопровождал юноша с похожими качествами, который на это время года становился «майским королем». Церемонии подобного рода в прошлом часто воспринимались как пережитки древних ритуалов плодородия, и в «майской невесте» видели древнюю богиню растительности в человеческом обличье. В таком контексте и с такой проекцией в далекое прошлое Елена также становилась одним из бесчисленных божественных воплощений. Однако мы уже выразили сомнение в этом общем утверждении. Такое суждение тем не менее не исключает, что в фигуре Елены соединились некоторые черты, которые присутствуют и в современном фольклоре. Можно утверждать, что праздник Хеленейи проходил весной и был каким-то образом связан с сезонными праздничными ритуалами. Возможно, в честь этого спартанские девушки отправлялись в святилище на специально подготовленных повозках. Реконструктивные гипотезы не позволяют нам продвинуться дальше. В следующих главах мы затронем другие темы, в которых нам предстанет иной образ Елены, хотя и более знакомый: тот, который нам известен по поэзии Гомера и трагедии. Однако не стоит забывать о происхождении этой фигуры: даже для Гомера Елена была в первую очередь супругой Менелая и царицей Спарты.

III. Рождение

В предыдущей главе мы отметили, что в Спарте существовала довольно четкая параллель функций, приписываемых Елене и Диоскурам. Мы можем добавить, что в местности Ферапне наряду с культом Елены существовал культ двух ее братьев, уже упомянутый во фрагменте из Алкмана[60]. В «Илиаде» Елена тоже интересуется их судьбой. Взобравшись на башню Трои, чтобы наблюдать за дуэлью Париса и Менелая, она удивляется, что не видит их среди ахейских воинов:

Двух лишь нигде я не вижу строителей воинств: незримы

Кастор, коней укротитель, с могучим бойцом Полидевком,

Братья, которых со мною родила единая матерь.

Или они не оставили град Лакедемон веселый?

Или, быть может, и здесь, принеслись в кораблях мореходных,

Но одни не желают вступать в ратоборство с мужами,

Срамом гнушаясь и страшным позором, меня тяготящим![61]

Удивление Елены затем объясняется. Поэт добавляет в следующих строках, что Кастор и Полидевк уже давно мертвы и погребены в земле возлюбленной Спарты, где они родились (ст. 243 и далее). Эти реплики – хороший пример способности поэта переплетать между собой различные события, незаметно переходя от одного к