Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

молодость. Даже этим не могли оградить своего сына, такого хорошего парня, из которого вышел бы, уверена, хороший человек. А он вот даже в мирное время угодил на войну. Когда в день проводин остались своей семьей, ели на кухне пельмени, Андрей выпил только одну рюмку водки, сказал, что в военкомате не велели. Витя сказал сыну, мол можно было бы, раз уж такое дело, мы бы с матерью взяли и подменили тебя и оттрубили бы в армии по годочку, а ты бы учился в университете. Нам-то университетов заканчивать не довелось… Да только невозможно все это…

И Иринку жалко. Жаль очень, что она так безрассудно и безжалостно распорядилась своей молодостью и вот теперь страдает и сплетни выслушивает, так как нечем возразить. И ей помочь вот тоже ничем не можем… Как горько все это переживать…

Дела в литературе идут хорошо — нынче вышли четыре книжки: «Кража» — в Москве; «Ясным ли днем» — в Москве; «Конь с розовой гривой» — в Воронеже и «Последний поклон» — в Перми. И в «Советском писателе» скоро должен выйти сборник «Синие сумерки». И в доме достаток. В самую бы пору передохнуть, подлечиться, а тут такие тревоги да переживания.

Потом Витя опять заговорил о повести «Пастух и пастушка», над которой работает вот уж более двух лет, а конца и не видно. Ясно пока только одно, говорит он, в таком виде, в каком она есть, ее никто печатать не станет. Трудно работается. Чувствую, говорит, как не хватает мне большой внутренней культуры, чтобы делать философские обобщения, убедительно раскрыть сложный внутренний мир героя повести — ведь не случайно же так долго «вертелось» название повести «Такое легкое ранение, а он умер…» А я ведь постоянно, изо дня в день стараюсь наполнять себя знаниями, много читаю критических статей, слежу за периодикой, стараюсь сам во многом разобраться, думаю, мыслю, ищу — и все думаю, думаю…

Вот задумал роман, большой, серьезный, многоплановый. Многое в голове уже сложилось, нужно посидеть в архиве, почитать документы, перечитать много литературы (серьезной). Вот с Володей Орловым — профессор-философ, наш сосед по площадке — поговорить бы надо, но поговорить «не заданно», не академично, а по душам, откровенно.

Ты и не представляешь, как жаль было мне расстаться с «Последним поклоном» — в этой книге ничего не надо было выдумывать, обобщать. Писалась книга с удовольствием и радостью. Больше к этой теме я никогда не вернусь… Дома снова зашел разговор о повести «Пастух и пастушка». Даже первое прочтение вызвало впечатление ошеломляющее. Замечания были: сократить вторую часть, рассказ Люси о себе должен быть убедительней, сны — из двух оставить один и сократить письмо матери.

Маршал Конев в своих мемуарах пишет о том, что хотел бы забыть, например, когда по его приказу была уничтожена немецкая группировка — там было столько трупов, что невозможно было проехать на машине, и он тогда взял розвальни, обыкновенные, деревенские, и на них поехал, и что переживал… Если все это написать по-настоящему (в картине боя и смерти немецкого генерала)…

От имени главного редактора киностудии имени Довженко сообщили, что собираются все-таки экранизировать «Пастушку». Оказалось, что повесть прочитал Брежнев, повесть ему понравилась, надо делать фильм, сказал он. Сказал — и решил. Это был как раз тот период, когда ему стали докладывать, что, мол в журналах ничего интересного, снимать тем более нечего и показали «Пастушку»… А тут еще посмотрели передачу о битве на Волге. «Прошло двадцать лет, — сказал Витя, — и все эти годы я смотрю, слушаю, и ума не хватает постигнуть, как можно обо всем этом, что происходило и происходит, говорить простыми словами?.. Один выступающий сказал: „И вот небольшая кучка сталинградцев отстаивала Волгоград!“ — парадокс, какого не придумаешь! А этот „Волгоград“ — город известный во всем мире! Какая же это чудовищная известность!..»

— Вот я лежу, гриппую. Лежу в чистой постели, в тепле, окружен заботой и лаской — и то трудно. А как бывало на фронте: голова разламывается, кости ломит, температура, а надо воевать, работать, не спать, часто в голоде и холоде. Ладно, если ребята посочувствуют, подменят, в землянку или под накат отправят, а там холодно, сыро, одиноко. И только боль во всем теле да лихорадка. И так себя жалко станет… А когда у кого-нибудь зубы болели… Лекарств нет, врача нет. Единственное лекарство — курево. И он, бедный, накурится, очумеет, а боль пуще того. Какой ужас! Жизнь сильнее фантазии… А как об этом написать? Об этом никто не напишет…

Пришло письмо от В. Лакшина — повесть «Пастух и пастушка» ему понравились, но, если будет публиковаться, — «купюры неизбежны», но что почти вся редколлегия «Нового мира» — за! Виктор Петрович заходил с письмом ко мне в спальню.

Я лежу, читаю (на улице дождь как из ведра) повесть Е. Носова «Красное вино победы» — уревелась вся.

— Ты, никак, ревешь? — слышу, подошел Витя. — Ох-хо-хо! А я сижу и не знаю, что старушоночка-то моя уревелась вся… — обнимает, гладит, шутит, а потом, уже серьезно: — А я как раз о нем пишу в «Наш современник» — пришло письмо, дискуссию по рассказу начинают. Просят выступить.

А вечером пришел ко мне на кухню и говорит: «Сначала все писалось как надо, а потом понесло, понесло…» — и прочитал…

* * *

Дни идут, один за одним, и ни один не споткнется, не остановится… Е. Дорош написал в письме, что уезжает в Болгарию и, к сожалению, не сможет присутствовать в редакции «Нового мира» на обсуждении повести «Пастух и пастушка».

Иринка принесла из библиотеки книгу с картами войны. Витя листал, рассматривал карты, нашел «свои» места.

— Вот Ржишев — здесь меня ранило в глаз. Вот поле под Таращей. Смотри, вот где были вечером, а утром — вот и… вступили в бой под Христиновской. Тараща — очень красиво. С этого места буду писать это страшное побоище…

Прочитал письмо Лакшина и говорит, что, когда ездил в Москву, в «Новый мир», — разговор был серьезный. И вообще впечатление самое доброе. Живут. Работают, Александр Трифонович здоров.

Повесть всем понравилась. Все за то, чтобы печатать, и все озабочены одним — как напечатать?! Единодушно признали, что сцена баяниста написана блистательно. Наибольшие затруднения с третьей частью. Если удастся описательность подкрепить или где-то заменить зрительностью, когда все те же мысли будут донесены в несколько иной форме, тогда исчезнет и некоторая натуралистичность, кою неподготовленный читатель может истолковать по-разному.

Витя рассказал мне, что