Александр III - Коллектив авторов

Посмотрев на картину, гости отправляются в самую большую залу и там усаживаются на поставленные рядами стулья. Пред публикою вместо театральной сцены является эстрада, на которой устроен пир, несколько напоминающий своею композицией картины Веронезе. Многочисленные участвующие в этом представлении одеты в костюмы более или менее италианские XVI столетия.

Посреди пира сначала принцесса Елена Георгиевна, а за нею и другие лица поют разные старинные песни, и в заключение несколько пар… исполняют весьма удачно старинные танцы. Представление кончается еще двумя живыми картинами: одною, изображающею рисунок Брюллова, а другою – «Аврору» Гида. Вечер оканчивается ужином, и преблагоразумно около 12 час<ов> можно отправляться по домам. <…>

23 мая. Среда. Посылаю государю отпечатанный, но еще не выпущенный том о Комитете 6 декабря 1826 г.6, испрашивая разрешения, как его выпустить: томом сборника Исторического общества или изданием Государственной канцелярии. При этом пишу письмо о значении предполагавшихся реформ, о пользе коллегиального их обсуждения и постепенного осуществления и о том, что некоторые из этих реформ, и во главе их уничтожение чинов, до сих пор ожидают своей очереди. На этот раз успеваю списать с этого письма копию. <…>

9 [июня]. Суббота. По десятичасовому поезду еду в Александрию откланиваться государю. В приемной миниатюрного домика, занимаемого их величеством, ожидает Ванновский. Приехавшего со мною секретаря императрицы прошу доложить ей о моем желании ей откланяться. Она немедленно меня принимает, несмотря на то что у нее сидит греческая королева. Извиняюсь в причиняемом беспокойстве. Она спрашивает о здоровье жены моей. Отвечаю, что она уехала в Рагац лечить нервные боли, происходящие от суетливой петербургской жизни. <…> В заключение говорю: «Que nous serons tres heureux de recevoir leurs majestes a Narva, mais que je suis malheureux de n'avoir pas jusqu'a present appris la moindre des choses sur les habitudes de sa majeste». Она: «Je n'en ai pas, ni I'empereur non plus». Я: «Pardon, Madame, pour l'empereur il y a le простокваша»[131]. На этом расстаемся. <…>

После Ванновского зовут меня наверх, в кабинет государя, который по обыкновению начинает разговор с того, что извиняется в том, что заставил ждать, потом спрашивает о том, когда я намерен уехать. Отвечаю: «Когда получу обратно последнюю меморию». Затем разговор касается дел Государственного совета, но я стараюсь перейти к другому, не желая высказывать неприятных истин, когда в близком будущем буду принимать у себя государя как гостя. Речь заходит о Нарве. Спрашиваю о распределении комнат. Государь подтверждает желание жить наверху, а германского императора поместить внизу. О германской императрице выражается так: «Я ее не приглашаю, потому что мне некуда ее поместить. У вас, конечно, было бы место, а потом, когда мы пойдем маневрами, не могу я поместить ее в палатках, в которых мы будем сами жить». Выражает желание, чтобы в Нарве все было по возможности просто. Я отвечаю, что знаю его вкус к простоте и соображусь с этим. <…>

Потом разговариваем о коллекции Шпицера. Цифра 25 млн франков, очевидно, пугает. Государь говорит, что этой цели уже удовлетворяет музей нашего училища.

В заключение говорим о его здоровье. Я ему очень советую устроить для себя jeu de pomme[132]. Он говорит, что очень желал бы это сделать. Я возражаю, что, во всяком случае, покуда он приведет это намерение в исполнение, следует делать больше движения. Отвечает, что решительно некогда, и при этом рассказывает, как проходит весь день: «С утра принимаю доклады вплоть до завтрака. После завтрака иду гулять и потом опять принимаюсь за бумаги. В 5 час<ов> иду пить чай к жене, это единственное время, когда ее вижу. После обеда хочется что-нибудь почитать, а там опять бумаги до третьего часу».

Я: «Да, я нередко проезжаю мимо Аничкова дворца, иногда весьма поздно. Еду домой от Абазы, где играю в вист, и всегда вижу ваш кабинет освещенным. Но я думаю, что можно бы значительно сократить [число] бумаг, посылаемых вам для прочтения».

Государь: «Я уж и так сократил. Например, по Министерству иностранных дел я запретил посылать мне бумаги, касающиеся мелких государств, как, например, Испании и Португалии».

Отпускает меня со словами: «До свиданья в Нарве у вас, 4 августа».

Я: «Слушаюсь. Если будут какие приказания, то благоволите их мне прислать».

Государь: «Помилуйте, какие еще, вы уж и так столько делаете». <…>

4 [августа]. Суббота. В 2 часа приезд свиты, о которой нельзя не сказать два слова. Несмотря на то что нынешний государь сократил свиту наполовину (с 500 до 250) и намерен продолжать сокращение, от прежнего времени осталось множество никуда не пригодного хлама, который в настоящее время и составляет персонал, появляющийся для сопровождения императора. Для народного самолюбия, признаюсь, несколько обидно видеть при свидании двух императоров немца, окруженного лучшими людьми, достойными проводить жизнь в интимном общении с своим владыкою, а нашего царя – привезшего подонков, случайно получивших императорский вензель, ни на какое серьезное дело не годных лиц.

К 7 час<ам> еду на устроенную нами для этого случая деревянную железнодорожную станцию, где собрались встречать их величеств. <…>

По выходе на площадку их величеств им подносят хлеб и соль сначала депутация от г. Нарвы, потом депутация от ремесленного общества, затем рабочие и директора наших фабрик и, наконец, моя жена и я. Она передает государю золоченое блюдо, исполненное по рисунку одного из учеников нашего Рисовального училища 7, с такими надписями: «Нарва 4 августа 1890 г.», «Милости просим!», «Добро пожаловать!». Государь очень любезно приветствует мою жену. Императрица же, взяв от меня букет из орхидей, не оставляет его ни минуты в своих руках, а тотчас передает его состоящему при ней кн<язю> Ивану Михайловичу Голицыну, наградив меня молчаливым поклоном.

Хотя я давно испытываю ее нерасположение ко мне, но, признаюсь, такой прием меня несколько смущает, и я, подавая букеты вел<иким> княгиням, сбиваюсь в их старшинстве, что вызывает замечание Марии Павловны, что я ее больше знать не хочу.

При выходе из станционного павильона императрица, вероятно под впечатлением своего дурного расположения, забывает на станции свою 16-летнюю дочь Ксению (которая не имела и не имеет воспитательницы, а проводит время с горничными). Отъехавшую [на] несколько шагов коляску останавливают и берут с собою Ксению. Народ, по дороге стоящий толпами, кричит «ура», и императорская чета благополучно достигает главного дома.

На станции кн<язь> Оболенский подходит к жене и ко мне, приглашая к императорскому столу.

В 8/2 часа обед в большой палатке, раскинутой вблизи от дома на лужайке. <…> Здесь дожидает<ся> собравшаяся в числе