Александр III - Коллектив авторов

27 [декабря]. Четверг. В 9/4 часа на железной дороге в Гатчину. В вагоне Дурново, Делянов, Рихтер.

В 11 час<ов> с Дурново в приемной у государя. Дурново пробывает в кабинете менее получаса и, выйдя оттуда, успевает лишь сказать мне, что о назначении членов Совета не было говорено ни слова, несмотря на то что он намеренно упомянул о Совете и имеющих быть внесенными в него делах; меня зовет камердинер и одновременно вносит в кабинет государя несколько захваченных мною с собою гравюр на дереве, исполненных учениками нашего Рисовального училища. С этого и начинается у нас разговор. Государь доволен исполнением гравюр, но сожалеет, что они отпечатаны в Париже, а не в России; находит их достойными быть повешенными на стенах какого-либо загородного дворца.

Затем происходит приблизительно такой разговор. <…>

Я: «Вел<икий> князь приказал мне испросить у вашего величества приказание относительно изготовления указа о назначении Голицына членом Государственного совета».

Государь: «Да. Вел<икий> князь предложил мне таких кандидатов в члены Совета, кои совсем не подходящи. Что такое Шамшин, Мордвинов? Больше ничего, как чиновники. У нас и так уже судебного элемента много в Совете».

Я: «Кандидаты эти были предложены вашему величеству вот по какому соображению: Гражданский департамент Государственного совета положительно требует подкрепления, Стояновский уже в преклонных летах; то же самое можно сказать о Философове и Саломоне, с тою разницею, что Стояновский прилежно работает, а Философов ничего не делает, Саломон же оказывается неспособным к полезной деятельности. <…>

Относительно того, что ваше величество изволите замечать, что в Совете уже и теперь сидит много юристов, я высказывал вам и прежде это мнение, но оно не имеет применения к Гражданскому департаменту. Здесь рассматриваются часто дела исключительно судебного свойства, дела, ведающие значительные личные и имущественные интересы. Заключения Гражданского департамента идут на утверждение вашего величества помимо Общего собрания. Что, если вашим именем, государь, будет закреплено неправильное толкование закона, имеющее сделаться обязательным в применении к нуждам вашего народа? Конечно, в этом департаменте превосходный ст<атс>–секретарь Боголюбов, замечательный по трудолюбию, способностям и нравственным качествам, но достаточно ли это?»

Государь: «В таком случае можно назначить кого-либо из юристов [из] нынешних членов, например, Набокова».

Я: «Государь, вы лучше меня знаете, имеет ли этот человек то нравственное достоинство, которое должно принадлежать человеку, призываемому вами к серьезной деятельности. Не стану говорить о том, что говорит весь город, что у сошедшего с ума Базилевского найдено на 200 тыс. руб. векселей Набокова, остановлю внимание ваше на том, что Набоков получил Владимирскую ленту в вашу коронацию в 1883 г., он прослужит год-другой в департаменте и вы поставлены будете в необходимость его наградить. Что же вы ему дадите? Андреевскую ленту?»

Государь: «Никогда».

Я: «Так что же?»

Государь: «Ничего».

Я: «Это будет невозможно».

Возвращаемся к кандидатуре Голицына.

Я: «Я очень люблю Голицына. Он постоянно со мною охотится, но тем не менее я должен сказать, что назначение его в Гражданский департамент никакой пользы не принесет». <…>

В заключение решено ни о ком, не исключая Голицына, указов не заготовлять.

Затем разговор коснулся дел Государственного совета. Я, разумеется, обратил внимание государя на то, что до сих пор не внесено ничего из всего, что было обещано на настоящую сессию. Потом я напомнил о проекте об уничтожении чинов и сказал, что следовало бы двинуть этот вопрос; причем привел несколько примеров тех уродливостей, кои загромождают ряды служащих в ущерб их деятельности. Государь совершенно с этим согласился и сказал, что помнит высказанное по этому предмету покойным Шестаковым мнение, которое с своей стороны признает вполне справедливым.

В заключение я доложил о делах Исторического общества. Прежде всего испросил категорическое разрешение выпустить в свет том материалов, касающихся Секретного комитета 6 декабря 1826 г., а потом оставил у государя на столе печатаемый мною ныне том депеш французского посланника о конце царствования Петра II и о вступлении на престол Анны Иоанновны с большими подробностями об ограничительных для власти ее условиях, выработанных верховниками. Государь обещал прочитать отмеченные мною места, но при этом заявил мысль, что в нашем сборнике, как издании, предназначенном для библиотек, можно помещать много такого, напечатание коего не могло бы быть допущено в других изданиях. <…>

Книга воспоминаний

Великий князь Александр Михайлович

В воскресенье, 1 марта 1881 года, мой отец поехал, по своему обыкновению, на парад в половине второго. Мы же, мальчики, решили отправиться с Никки и его матерью кататься на коньках. Мы должны были зайти за ними в Зимний дворец после трех часов дня.

Ровно в три часа раздался звук сильнейшего взрыва.

– Это бомба! – сказал мой брат Георгий.

В тот же момент еще более сильный взрыв потряс стекла окон в нашей комнате. Мы кинулись на улицу, но были остановлены воспитателем. Через минуту в комнату вбежал запыхавшийся лакей.

– Государь убит! – крикнул он. – И великий князь Михаил Николаевич тоже! Их тела доставлены в Зимний дворец.

На его крик мать выбежала из соседней комнаты. Мы все бросились к выходу в карету, стоявшую у подъезда, и помчались в Зимний дворец. По дороге нас обогнал батальон л<ейб>–гв<ардии> Преображенского полка, который, с ружьями наперевес, бежал в том же направлении.

Толпы народа собирались вокруг Зимнего дворца. Женщины истерически кричали. Мы вошли через один из боковых входов. Вопросы были излишни: большие пятна черной крови указывали нам путь по мраморным ступеням и потом вдоль по коридору в кабинет государя. Отец стоял там в дверях, отдавая приказания служащим. Он обнял матушку, а она, потрясенная тем, что он был невредим, упала в обморок.

Император Александр II лежал на диване у стола. Он был в бессознательном состоянии. Три доктора были около него, но было очевидно, что государя нельзя было спасти. Ему оставалось несколько минут жизни. Вид его был ужасен: его правая нога была оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и голову. Один глаз был закрыт, другой – смотрел перед собой без всякого выражения.

Каждую минуту входили один за другим – члены императорской фамилии. Комната была переполнена. Я схватил руку Никки, который стоял близко от меня, смертельно бледный, в своем синем матросском костюмчике. Его мать, цесаревна, была тут же и держала коньки в дрожащих руках.

Я нашел цесаревича по его широким плечам: он стоял у окна.

Княгиня Юрьевская вбежала полуодетая. Говорили, что какой-то чрезмерно усердный страж пытался задержать ее при входе. Она упала навзничь 1 на тело царя, покрывая его