Александр III - Коллектив авторов

Войдя в палатку, государь подходит к жене моей и объявляет, что поселился во втором этаже сообразно моему первоначальному предположению; говорится это как объявление о какой-то победе, мною над Оболенским одержанной. Несчастный государь, среди какого вечного конфликта самолюбия ему приходится жить.

После обеда присутствовавшие приглашаются пройти в пальмовый садик, куда приходит Нарвское певческое собрание (Liedertafel[133]) петь немецкие песни. Государь, очень любящий хоровое пение, благодарит их и говорит с некоторыми из них по-немецки. Вечер чудесный, наше электрическое освещение удалось отлично. Около 11 час<ов> все расходятся по домам.

5 [августа]. Воскресенье. <…> В 8-м часу вечера приехал из Ревеля германский император, запоздавший в пути вследствие тумана.

Государь ездил к нему навстречу до железнодорожной станции. Мне Воронцов посоветовал оставаться дома, что я и сделал, почитая его совет авторитетным, хотя несогласным с законами вежливости.

Так как Месмахер заготовил для нас два блюда: одно золоченое в русском стиле, а другое серебряное в стиле Людовика XV и последнее у меня сохранилось, то я поставил его с хлебом-солью в комнату германского императора.

Войдя в обеденную палатку, он, ведший к столу императрицу, самым любезным поклоном выразил мне свою благодарность за полученный подарок.

После обеда общество было приглашено к вел<икому> кн<язю> Владимиру Александровичу, из гостиной коего открывался красивый вид на водопад, освещенный бенгальскими огнями.

Вслед за иллюминацией повторилось на этот раз пение квартета мужских голосов, а под конец наши церковные певчие из фабричных пропели несколько русских песен. <…>

Русский император, уже сменивший прусский мундир на русский, добросовестно и внимательно, как все, что он делает, слушал пение, германский император, с ушами, набитыми ватою, был весьма равнодушен к музыкальному наслаждению и старался быть любезным со всяким, кто находился вблизи от него, прежде всего с русскою императрицею, которая довольно холодно принимала его любезность, немногое находила ему отвечать и, казалось, сожалела, что не имеет другого соседа… <…>

6 [августа]. <…> По случаю праздника Преображенского полка парад на устроенной нами вблизи от дома площади, где проведена дорога, поставлены эспланада для императорской палатки и бараки для хранения парадной обмундировки солдат. Никому не приходит в голову пригласить мою жену ни смотреть на парад, ни к следующему за парадом завтраку. В 3 часа устроенное мною народное гулянье, их величества проезжают по месту гулянья, отправляясь в Нарву, где осматривают кой-какие древности. Обычный обед в 8/2 часа. Государь, заметивший, вероятно, что моя жена не была приглашена к завтраку, усиленно выказывает ей чрезвычайную любезность и, постоянно разговаривая с нею, даже рассказывает всякие истории, что совсем не в его привычках.

7 [августа]. Вторник. Проливной дождь, начинаются маневры под Ямбургом. <…>

8 [августа]. Роздых. Вечером в 8/2 часа опять обед в палатке, несмотря на страшную сырость. <…> За обедом государь, выпив за здоровье жены, с неизменною любезностью обращается в мою сторону и пьет мое здоровье. Его примеру следуют император Вильгельм, но императрица, сидящая против первого и возле второго, увидав, что дело касается меня, делает вид, что не замечает оказываемой мне вежливости, в коей не желает участвовать, вероятно, опасаясь заслужить неудовольствие двух Володей 8.

9 [августа]. Четверг. В 10 час<ов> оба императора со свитами приезжают осматривать льнопрядильную и суконную мануфактуры. По моему распоряжению директоры стараются показать лишь существенное, не обременяя их величеств излишними подробностями, но наш государь настаивает на том, чтобы осмотреть каждый угол и показаться каждому рабочему, Вильгельм заказывает на суконной фабрике 600 метров сукна для своего любимого гвардейского батальона. По мере того как комнаты были осмотрены высокими посетителями, рабочие, освобожденные на этот день от работы, выходят на улицу, и здесь, по выходе их величеств, встречают их пением народного гимна и криками «ура».

Двухтысячная толпа бежит за коляскою государя, сопровождая его до пределов окружающего дома сада. Такой прием, сделавшийся редким за последние смутные годы, приятно поражает государя, особливо ввиду сопровождающего немца. <…>

В 2 часа отъезд с нашей железнодорожной станции. Государь еще усиленно благодарит меня и жену. Императрица делает комплименты нашему неоцененному садовнику Абеля, коему нарвский прием всецело обязан успехом. Меня императрица не замечает и уже из вагона, вероятно по чьему-нибудь внушению, подзывает к окну и подает руку.

Поезд двигается при криках «ура», я восклицаю «уф!», как неаполитанский король, потеряв из виду коляску прогостившего несколько дней в Неаполе императора Николая.

По счастью, все сошло без особых приключений, но, присмотревшись к хаосу придворной службы, к презренной личности играющего в этом первую скрипку Оболенского, я опасался какой-нибудь козни или интриги, могущей выразиться таким фактом, в коем вся виновность без возможности оправдаться была бы свалена на хозяев местности.

Думаю, что материальные подробности образа жизни несколько облегчили условия свиданья и, быть может, прямее привели к той ноте радушного сближения, которое составляло основную цель свиданья. <…>

22 [октября]. Понедельник. По назначению государя еду являться в Гатчину по поезду 9/4 часа утра. Сижу в вагоне с Чихачёвым и Островским.

В Гатчине отправляюсь сначала к императрице, которая по докладу камердинера немедленно и очень любезно меня принимает, но уж чресчур усиленно возвращается к нарвскому пребыванию и расточает любезности, как бы желая загладить оказанный там недостаток приветливости. Разговор заходит, конечно, о путешествии цесаревича, которое материнское сердце находит слишком длинным 9.

В 12 час<ов> у государя. Застаю его весьма печальным. Очевидно, тяжело расставаться с сыном. По обыкновению весьма любезен. О Нарве имеет такт не упоминать ни слова, за что я ему глубоко благодарен. Расспрашивает о воронежском и тамбовском имениях, где мы были в конце августа и начале сентября. Говорим о делах Совета, имеющих быть рассмотренными в эту зиму: городовое положение, земские учреждения в Балтийском крае, закон об охоте, таможенный тариф. «Но министр финансов, верно, внесет еще и другие проекты», – прибавляет государь. Я уговариваю его, во-первых, купить коллекцию Шпицера или, по крайней мере, некоторые из нее отделы, а во-вторых, передаю ему разговор, бывший у меня в Париже с живописцем Бонна, который засвидетельствовал мне, что явится в Петербург для написания портрета государя, как только получит к тому приглашение.

Государь отнекивается тем, что скучно сидеть в качестве модели. Я, со слов Боголюбова, уверяю, что Бонна не будет его мучить. Государь говорит, что сделает это, когда будет постарше. Я возражаю, что тогда у него будет совсем другое лицо, а что теперь, после десяти лет царствования, на нем лежит нравственная