Избранное - Чезар Петреску

русским языком и, по чистой случайности, обоим повезло — они были лично знакомы с Пушкиным, а потому, как и другие современники поэта, ощущали всю жизнь обаяние этой необыкновенной личности. Следовательно, это влияние может быть расценено подозрительными исследователями просто как следствие случайных, чисто субъективных совпадений, которые ничего не доказывают и не дают оснований для обобщения. Даже для некоторых румынских писателей последующих поколений эти обстоятельства обусловили недоверчивые оговорки вроде: «Ну, бывает!.. Да это и вполне понятно — они были знакомы с Пушкиным! Пушкин произвел на них огромное впечатление!.. Они были им буквально зачарованы и не могли освободиться от этих чар» — и т. д. и т. п.

Но все подобные возражения, по существу, не более чем отговорки и отпадают сами собой.

Они отпадают сами собой, так как почти все или даже абсолютно все крупные румынские писатели последующих поколений не владели языком Тургенева или Достоевского, Толстого, Чехова или Горького и тем более не были знакомы с ними лично.

Почти все они или даже абсолютно все знакомились с произведениями великих русских реалистов окольным и неблагодарным путем — во французских или немецких переводах, зачастую неполных, состряпанных в угоду интересам и пожеланиям издателей, для которых книга лишь товар, а его необходимо как можно быстрее продать, пока дорогу не перебежал конкурент.

И, несмотря на это, какими бы неточными и серыми ни были эти переводы, румынские писатели сразу же находили в них что-то знакомое и близкое.

Что-то свое, родное.

В этом отношении Михаил Садовяну оставил нам два красноречивых и убедительных свидетельства, представляющих немалое значение для литературоведения, истории культуры и просто истории.

Первое свидетельство, очень давнее, было сделано почти пятьдесят лет тому назад в статье, опубликованной в 1910 году в журнале «Виаца ромыняскэ» в связи со смертью Льва Толстого.

На нескольких страницах Садовяну описывал то огромное волнение, которое он испытал в ранней молодости, когда только приобщался к писательскому мастерству и впервые прочел роман «Война и мир» в неполном французском переводе.

«Долгое время я не мог разобраться в том странном впечатлении, какое произвела на меня эта книга, — писал Михаил Садовяну. — Я не находил в ней редкостные стилистические красоты великих французских писателей, мне не хотелось выучить какую-либо главу наизусть, как чарующую мелодичностью песню, что я, например, сделал с пятой главой «Госпожи Бовари» Флобера: «Elle avait lu „Paul et Virginie“…»[96], написанной словами, будто навечно высеченными на медной доске, обладающими своеобразным очарованием, так художественно передающим душевное состояние героев. В книге русского писателя не было слов, мне казалось, что я воспринимаю впечатления непосредственно из жизни. Я вошел тогда в страницы этой книги, словно в какую-то страну. Я разглядывал незнакомые края, слышал голоса, видел, как движутся и живут огромные людские массы, внимал воплям боли, кличам радости, переживаниям людей на войне, ощущал покой мира и вечности…»

Мне хочется отметить это писательское замечание, на которое до сих пор никто не обращал внимания, тем более что это определение реалистического искусства Толстого, сделанное Михаилом Садовяну в 1910 году мимоходом, в статье не научной, было подтверждено спустя восемнадцать лет, в 1928 году, Максимом Горьким почти дословно:

«Одно дело — «окрашивать» словами людей и вещи, другое — изобразить их так «пластично» живо, что изображение хочется тронуть рукой, как, часто, хочется потрогать героев «Войны и мира» Толстого».

Итак, огромная притягательная сила и колоссальное воздействие искусства Льва Толстого, одного из самых великих гениев русского критического реализма и всемирной литературы, зиждутся не на стилистической утонченности, типичной, например, для Флобера, о котором Теофиль Готье говорил, что тот не находит себе успокоения в могиле из-за того, что в одной фразе допустил подряд два родительных или два дательных падежа. Величие Толстого зиждется в первую очередь на несравненной мощи, с которой он передает действительность с помощью каких-то не поддающихся точному определению средств, дающих читателю ощущение, что он «воспринимает впечатления непосредственно из жизни».

Это специфика русского критического реализма.

Это великое мастерство искусства, неподвластного литературным модам и направлениям, искусства, господствовавшего в течение трех четвертей века в европейской литературе, уделяющего первоочередное внимание тому, что говорилось о людях и о жизни, и уж затем тому, как именно это говорилось. Это искусство придавало первоочередное значение не утонченным изыскам и стилистическим украшательствам, которые, превращаясь в самоцель, неизбежно ведут к формализму, к преклонению перед словом и фразой и уводят его от действительности, искажают ее.

Михаил Садовяну, как и многие другие румынские писатели его поколения, на переломном этапе своего творчества, еще молодым, поддался очарованию музыки и мелодики флоберовской фразы. Но это продолжалось до тех пор, пока он не встретил в грандиозной эпопее Льва Толстого что-то совершенно новое и неповторимое — людей. Он встретил живых людей, множество, поток, целый народ таких живых, разных и реальных людей, с их кличами радости и стонами боли, которых, по словам Горького, хочется «тронуть рукой».

Какими именно средствами искусства воссоздал писатель действительность и заронил в нее жизнь?

Этого еще не мог как следует понять Михаил Садовяну, в те годы лишь начинающий писатель.

Второе свидетельство того же великого румынского писателя чуть иного плана, но приводит нас к тем же выводам.

Несколько лет тому назад Михаил Садовяну отредактировал румынский перевод «Записок охотника», когда-то завоевавших молодому Ивану Тургеневу известность. В связи с этим Садовяну в специально написанной вступительной статье счел своим долгом признаться в одном стародавнем грехе молодости, который, кстати, характеризует определенную эпоху нашей литературной истории.

Привожу цитату из этой статьи:

«Тургенева я полюбил еще в те дни, когда обучался писательскому мастерству. В 1900 году на пару с Н. Н. Бельдичану я решил перевести «Записки охотника», положив в основу французское издание «Récits d’un chasseur», работу слабую и небрежную, в чем я убедился только со временем. Наш перевод, над которым