Избранное - Чезар Петреску

В них не усмешка, а навернувшиеся на глаза слезы.

Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Лермонтов, Гончаров, Салтыков-Щедрин, Тютчев, Тургенев, Некрасов, Гаршин, Островский, Шевченко, Короленко, Чехов, Горький, Бунин или Андреев, поэты, романисты, новеллисты, драматурги, сатирики — все они в своих произведениях и, как правило, личным примером ратовали за то, чтобы облегчить судьбу человека, помочь ему в его борьбе за создание новых условий духовной и общественной жизни.

Славянофилы, мистики, народники (мы их так называем, пользуясь весьма относительной терминологией прошлого), нигилисты, марксисты или просто бунтари, не ставившие перед собой никакой определенной цели и не предлагавшие какого-либо четкого решения, — все жили жизнью своего народа и поддерживали его требования. Все они были писателями-борцами и нередко расплачивались долгими годами тюремного заключения, ссылки или притеснений за то, что «преступно» прислушивались к жалобам и стонам народа.

Никто их к этому не принуждал. Они были такими, ибо таково было их естество, так им повелевала суть их творчества.

Они писали не для эстетов, сгруппировавшихся в ассоциацию по взаимному восхищению и восхвалению, проводящих почти все свое время в кафе и избравших своим символом — чашку черного кофе. Их произведения выражали те или иные народные чаяния.

А народ откликался на их призывы, следовал за ними.

Роман Толстого «Воскресение» приобрел масштабы эпохального события, вызвавшего громкий отклик не только на родине автора. Речь Достоевского в связи с открытием памятника Пушкину привела к самой волнующей и необыкновенной манифестации, когда-либо вызванной каким-нибудь писателем. Его слова проникали непосредственно в сердце народа.

Эта действенная и в какой-то мере провидческая литература, — не следует забывать, что действенность и общественно-провидческая суть были ей свойственны всегда, — литература, глубоко волнующая человека своими призывами и укорами, подготавливавшая будущие социальные и духовные преобразования, нисколько не утратила своих свойств и после Октябрьской революции и прихода к власти пролетариата. Только изменились цель и выводы.

Вчерашняя бунтарская, боевая критическая литература превратилась в литературу позитивных, творческих и созидательных энергий, мобилизующих человека на великие свершения.

Связь между прошлым и настоящим осуществил Максим Горький, выступивший как глашатай обездоленных, которого, с первых же его книг, признала не только Россия, но и вся мировая литература, независимо от существующих в разных странах общественных классов и политических партий.

Задача, вставшая перед русскими писателями после революции, была весьма неблагодарной и даже в какой-то мере подозрительной с точки зрения западных литераторов. Как так можно? Воспевать колхоз и максимальную производительность труда на заводах? Этим должна заниматься пропаганда!..

Но мы не должны забывать, что речь идет о России и о писателях Советского Союза, об определенном общественном, положительном и действенном романтизме, об укоренившихся традициях, о борцах за общественный идеал, стремящихся упрочить завоеванную победу путем конкретных дел, а не громких и пустопорожних разглагольствований, оторванных от действительности и реальной жизни.

Вполне естественно, что в первые годы существования советская литература уделяла главное внимание эпике революции, событиям гражданской войны 1917—1920 годов. Я не буду перечислять имена авторов или названия книг, так как подобный перечень не может внести нужной ясности. Многие из этих книг проникнуты животрепещущей злободневностью, возможно даже репортерского характера, и сейчас уже устарели.

Кстати, тогда эти книги доходили до нас весьма редко, окольными путями и искаженные, лишь во французских переводах. Отбор их диктовался чаще всего исключительно коммерческими интересами: издавались главным образом книги, в которых повествовалось о событиях никому не ведомых и сенсационных.

Последовал этап, о котором я уже упомянул: литература и писатели включились в процесс созидания, боролись за искоренение предрассудков и косности, а также за то, чтобы сформировать у читателя сознание того, что он активный творец эпохи глубоких структурных преобразований, экономических и социальных. На этом этапе произведения уже не были написаны наспех. Мы имеем в виду книги Федора Гладкова, Александра Фадеева, Константина Федина, Леонида Леонова, Алексея Толстого, Ильи Эренбурга и Михаила Шолохова — крупнейшего романиста толстовской фактуры. В другой раз я подробнее поговорю о книгах Алексея Толстого, которого я когда-то встречал в Париже, о романах Леонида Леонова, с которым я познакомился тому лет одиннадцать в Москве, и о творчестве Шолохова — трех писателей, наиболее близких моему сердцу. Они, как мне кажется, продолжают традиции великой русской литературы прошлого века, подарившей человечеству несравненные творения Гоголя и Тургенева, Толстого и Достоевского, творения, тревожащие души и поднимающие вопросы судьбы человечества, личной и общественной совести, самого смысла существования.

Несомненно, что факторы чисто эстетические — изысканность лексики и метафор, изящество построения и т. п. — тоже имеют определенный смысл и играют немалую роль. Но они малоактуальны в переломную эпоху человечества, беспрецедентную во всей его истории, со времен Тиберия и до наших дней.

Фадеев, во время нашей, правда, слишком короткой встречи, состоявшейся одиннадцать лет назад в Москве, в помещении Союза писателей, вполне справедливо заметил, что мы живем под знаком нового романтизма, призванного вернуть человеку веру в его творческие и положительные возможности, созидающие новые условия жизни, а не побуждать его копошиться во мраке все отрицающих, разрушительных, уничтожающих малейшую надежду инстинктов, — романтизма, не склонного поддерживать сумрачную, зловещую сторону жизни, как то делали некоторые представители западной литературы. Возможно, они изучили человеческое горе в своих странах и поставили правильный диагноз. Но этого мало!

Современная советская литература ищет возможности для устранения зла. Надежда на это и вера в избавление уже приближают на шаг к чуду волшебного исцеления, к тому, чтобы мучительные воспоминания о последних двух войнах, самых кровопролитных во всей истории человечества, не преследовали нас даже во сне укоряющим стоном: «Каин, Каин, что ты сделал со своим братом Авелем?»

В дальнейшем я попытаюсь несколько подробнее объяснить на примерах конкретных писателей и их произведений воздействие, оказанное русской литературой прошлого и советской литературой наших дней на читателей, живущих вне Советского Союза, главным образом на читателей моей родины. Это не будет подкреплено доказательствами эрудированных специалистов, профессиональных критиков и литературоведов. Это будут просто писательские размышления, записанные в течение всей