Избранное - Чезар Петреску

что был восстановлен и расширен старинный канал, разоренный семь веков тому назад ордами Чингисхана. Почти двести тысяч гектаров земли возвращены к жизни и изобилию. Значение этих работ может, конечно, показаться преувеличенным обитателям нашей благословенной страны, где на каждом шагу встречаются родники, речушки, реки, водные потоки, озера, бесчисленные колодцы. Здесь же, в Самарканде, как нам рассказали, не выпало ни капли дождя с апреля по октябрь. Несмотря на это, городские парки и фруктовые сады утопают в зелени, виноградники изумляют обилием чудесных гроздей, такой же красоты и величины, как те, что восхищали нас в Ташкенте, где каждый вечер на тумбочках в изголовье кроватей нас ожидал поднос, полный отборных плодов, словно на непрерывно обновляемой выставке.

Лишь сейчас начинаем мы понимать, каким могучим орудием принуждения и порабощения была вода в течение долгих веков феодального строя в Средней Азии.

Эмиры и ханы полновластно распоряжались жизнью и смертью своих подданных, деспотически подчиняя их своей политической власти, потому что владели речкой или участком оросительной системы. Феодалы рангом поменьше так же деспотически подчиняли простых людей своей экономической власти, потому что держали под контролем родник или несколько колодцев, вокруг которых существовал оазис. Иноземные захватчики в первую очередь нападали на оазисы и оросительные системы, чтобы овладеть стратегическими точками и таким образом обречь население на муки жажды и голода.

Сейчас мы наглядно убедились в значении для Средней Азии, опаленной засухой, жгучими вихрями и находящейся под постоянной угрозой песчаных ураганов, тех грандиозных ирригационных работ, которые частично уже осуществлены, частично лишь запроектированы и включены в пятилетние планы. Быть может, скажут, что это — склонность к возведению египетских пирамид, неистовая мания величия? Какие нелепые измышления, какое тупое непонимание действительности! Это страстная любовь к жизни! Страстная любовь к человеку, посмевшему своей силой и разумом укротить и преобразить природу, заставившему плодоносить пустыни, подчинившему себе реки, изменившему их русла, приносящему расцвет и изобилие краям, где полновластными господами были голод, смерть и безысходное рабство. Свидетельством тому вся советская Средняя Азия. Я вспоминаю книгу «Господа ташкентцы», написанную Салтыковым-Щедриным лет восемьдесят тому назад, когда Ташкент был чем-то вроде Клондайка для поборников «просвещения» (но только для избранных) и для авантюристов, жаждущих разбогатеть без малейшего труда. То есть, вношу поправку — разбогатеть чужим трудом и по́том! По всем правилам и принципам классического колониалиста. Теперь положение в корне изменилось, не так ли?

КИЕВ

Мы снова в Киеве. Снова в столице Украины, где десять лет назад, в 1946 году, бродили в течение трех дней среди сплошных развалин, без цели, часто без гида, по собственному усмотрению, изумляясь, но с определенными оговорками, величественными проектами и дерзновенными макетами создания здесь нового римского форума.

От аэродрома с его бесконечными рядами самолетов, стоявших по обеим сторонам взлетной полосы, мы проезжаем на машине сегодняшний Крещатик, полностью отстроенный на том самом месте, где мы тогда видели только груды развалин и щебня, остатки полусгоревших стен, зловещие, черные глазницы слепых окон. Сейчас я то и дело оглядываюсь, чтобы лучше рассмотреть возвышающиеся по обеим сторонам десяти- и четырнадцатиэтажные здания, облицованные керамическими плитами. Следовательно, все было правдой? Вчерашние проекты и макеты полностью претворились в жизнь?

Да, но только с той разницей, что сегодня здания, раскинувшиеся на огромном пространстве, где масса воздуха, не создают впечатления скученности, как это было на макетах. Громадные корпуса свободно стоят вдоль бульвара, осененные еще не сбросившими листву деревьями. Старый Крещатик, от которого старым осталось только название, продолжают другие бульвары и проспекты такого же гармоничного архитектурно-стилевого единства.

Бледное осеннее солнце проливает мягкий, золотисто-медовый свет на здания и прохожих, заполняющих улицы, радующихся ласковым лучам одного из последних октябрьских дней.

Мне трудно свыкнуться с мыслью, что я нахожусь в том же городе и в том же месяце, что и десять лет назад.

Когда все это возродилось из пепла? Когда стерлась сосредоточенная озабоченность, лежащая тогда на лицах людей? Куда делась тогдашняя крохотная, наспех восстановленная гостиница, где в узенькой комнате Джеордже Кэлинеску читал в постели мемуары Фуше, а я, лежа на второй кровати, читал чьи-то анонимные мемуары на французском языке о разгроме Наполеона в России? Нам нечем было заполнить время в разрушенном городе.

Сейчас нас разместили в огромной гостинице, где мы то и дело путаем лифты и попадаем не на тот этаж, так как еще не научились разбираться в лабиринте коридоров и множестве холлов с телевизорами. А времени у нас явно не хватает для того, чтобы успеть на все встречи, лекции и спектакли, посвященные румыно-советской и румыно-украинской дружбе. После осмотра города мы встретились в университете с украинскими учеными и писателями. Затем вечером в Союзе писателей беседовали с молодыми и не совсем молодыми собратьями по перу, которые уже не были для нас неизвестными, как десять лет тому назад. Пытаюсь подчеркнуть это немаловажное обстоятельство в своем коротком выступлении. Нас поражает большое число румынских студентов, главным образом экономистов, философов, филологов и фольклористов. Еще больше поразили книги румынских авторов, выставленные в актовом зале. Несколько студентов, наших соотечественников, и местных писателей — переводчиков Эминеску и Караджале[94], порадовали нас чтением стихов и избранных отрывков. Но это только начало. Следующие встречи, приемы, лекции и спектакли, организованные специально для нас, превосходят все наши ожидания.

Это не просто проявление общепринятого гостеприимства.

Где-то значительно глубже мощно пульсирует искреннее и естественное стремление к лучшему взаимному познанию, освященное традициями и историческими свилями, как это подчеркнул в своей речи выдающийся драматург Александр Корнейчук. Мы омываем нашу дружбу несколькими стаканами украинского вина. Корнейчук сообщнически успокаивает меня, заверяя, что все будет в полном порядке, что его врачи, как и мои, запрещают ему летать на самолете, а он все-таки летает, категорически не разрешают выпить лишний стакан, а он все-таки выпивает. Мы быстро находим общий язык и приходим к полному согласию.

Наутро я самым позорным образом сбежал от моих спутников и долго