Избранное - Чезар Петреску

моей жизни литератора, возможно, несколько субъективные, присущие человеку, самому создающему литературные произведения, то есть по своему духу, темпераменту и накопленному с годами опыту уделяющему первоочередное внимание творческому процессу — его внутренней движущей силе и последовательному развитию.

Многие мои заметки были написаны случайно, в какой-то мере наспех — статьи по самым разным поводам, статьи и эссе, приуроченные к юбилейным датам, предисловия к оригинальным и переводным книгам, тексты прочитанных лекций, выступлений в университетах, передач по радио и так далее. Статьи, написанные «наспех», заметил я выше, но написаны они не бездумно, на основании беглых и случайных впечатлений, а являются плодом моего долголетнего обдумывания и знакомства с русской литературой — процесса, начавшегося во многих случаях еще со школьной скамьи, с тех пор когда русская классическая литература стала служить мне путеводной звездой и не раз помогала не потеряться на моем писательском пути.

Я надеюсь, что эти мои размышления могут принести пользу современным писателям и читателям. Я верю, что тем самым они будут способствовать укреплению взаимосвязей не только литературных.

А разве не в этом призвание русской литературы и сегодняшней советской литературы, смысл существования которых — борьба? Именно эту неопровержимую истину я постараюсь еще раз доказать.

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ

Во всемирной литературе всегда существовал и вечно будет существовать процесс взаимопроникновения и взаимодействия.

Происходит процесс непрерывного обращения по принципу сообщающихся сосудов, а возможно, даже более того — процесс постоянного слияния. Взаимная инфильтрация, непредумышленная, никем и никак не направляемая, осуществляющаяся сама собой, в зависимости от определенной близости и взаимовлечения, от каких-то структурных компонентов и факторов окружающей среды — физических, психологических, географических, исторических, этнических, фольклорных и т. п. Взаимопроникновение, обусловленное и осуществляющееся в соответствии с требованиями и законами общественной и исторической жизни, развитием экономических условий, велениями прогресса.

Разве этот процесс взаимопроникновения и взаимовоздействия повредил когда-либо и в чем-либо национальному своеобразию и специфике? Исказил ли он когда-либо и в чем-либо самобытный характер чьей-то литературы, свойственные только ей звучание и тембр?

Наоборот, этот процесс помог каждой литературе обрести легче, быстрее и безошибочнее свои собственные характерные черты, найти свой естественный путь развития и полагающееся ей по праву место в рамках всемирной литературы — более скромное или более значительное, в зависимости от ее подлинной ценности.

Чтобы убедиться в этом, стоит вспомнить о романтизме.

Несомненно, романтизм отвечал определенным историческим, общественным и политическим обстоятельствам, существовавшим во всех странах. Но ведь был романтизм немецкий и романтизм русский, затем — английский, французский, итальянский, польский, румынский… Каждый со своими собственными характерными чертами, своим разнообразием определяющий специфику каждого народа.

А реализм, критический реализм, разоблачающий и обвиняющий, пришедший, как вполне естественная реакция, на смену романтизму, не подтверждает ли также бесспорно ту же неопровержимую, специфическую разницу между народами и их литературами? Как резко отличаются Стендаль, Бальзак, Флобер, Мопассан или Альфонс Доде от Гоголя, Достоевского, Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Гончарова, Льва Толстого, Чехова или Максима Горького на первом этапе его творчества! И как все они разнятся от англичан — Диккенса, Теккерея, Мередита, Томаса Гарди, Уэллса или Бернарда Шоу.

Разве они ничего не знали друг о друге? Нет, они читали произведения своих собратьев по перу, а многие из них были знакомы лично, переписывались, рассказывали читателям своих стран о произведениях и стремлениях великих зарубежных писателей, признавали, что эти произведения и стремления будили их мысли, побуждали что-то пересмотреть в собственных сочинениях. Но русские остались русскими, французы — французами, англичане — англичанами, подлинными писателями своей родины и своего народа.

Следовательно, с этой точки зрения любое влияние, откуда бы оно ни оказывалось, было и остается желательным.

Эти воздействия являлись и являются положительным стимулом, обогащая творчество писателя опытом его собратьев, близких или далеких. Из их опыта он усваивает лишь то, что созвучно его темпераменту, взглядам на жизнь и литературным традициям его страны. В то же время, словно повинуясь защитному рефлексу, он инстинктивно отвергает все то, что чуждо и всегда будет чуждо ему и его народу.

Стало быть, взаимодействие является фактором прогресса, углубления и проверки творчества, так как обуславливает его плодотворное обновление и предоставляет возможность тщательного отбора, основанного на духовной близости народов. Отбор этот осуществляется не лично тем или иным писателем в течение его короткой жизни, а в силу более могущественных исторических обстоятельств, которые, по существу, выражают, обобщают и определяют более общие и постоянные черты духовного родства народов.

Все это не имеет ничего общего с теми или иными подражаниями, чуждыми исторической и общественной действительности народа. Не имеет это ничего общего и с очередными модами, вводимыми в литературу из снобизма или литературной мимикрии, как это бывало в Румынии в начале нашего века и приблизительно в те же годы в царской России. Тогда, главным образом, некоторые поэты, в страхе перед грозной действительностью и грядущими переменами, искали убежище в формализме, декадентстве, сюрреализме, дадаизме и в других печальной памяти «измах», против которых, используя острое оружие иронии и сатиры, вел непримиримую борьбу наш великий Караджале. Против них же неустанно и успешно боролся у себя на родине великий Максим Горький. Что оставили после себя эти жалкие подражатели? Где их творчество, вошло ли оно корнями глубоко в землю — в сегодняшнюю и будущую жизнь своей страны?

Нет, от них ничего не осталось!

Они сами себя исключили из литературной истории своих стран, так как оторвались от перегнавшей их жизни народа.

* * *

Об этих губительных, заслуживающих осуждения литературных явлениях, я бы даже сказал — «литературных аберрациях», диаметрально противоположных жизнеутверждающему воздействию здоровых литературных течений и естественному обмену между литературами, органически связанными с жизнью народа и отражающими интересы народа, я говорил в двух лекциях в переполненных студентами залах Ленинградского и Московского университетов, когда осенью 1956 года я вторично посетил Советский Союз. Более чем теплый прием, оказанный мне аудиторией, задаваемые вопросы и последовавшие дискуссии, тонкие замечания, зрелые рассуждения, всеобщий интерес к проблемам литературных переводов и обменов побуждают меня, даже властно