Избранное - Чезар Петреску

мы трудились с большим воодушевлением, оказался скорее всего довольно вольным пересказом. Мы его издали в типографии Зайдмана в Фэлтичени отдельной книжкой под названием «Охотничьи рассказы» и подписали Илие Пушкашу. Эта книжонка прошла незамеченной, и я ею больше не интересовался. Позже, когда я уже работал в журнале «Виаца ромыняскэ», я с помощью госпожи Марии Стере сверил свой перевод с русским оригиналом и опубликовал его в серии народной библиотеки «Минерва». Заодно я убедился, что французский издатель, выпустивший книжку в малой коллекции библиотеки «Фламмарион», стоимостью в 60 сантимов, исказил даже имена собственные, встречающиеся в авторском тексте.

Мой юношеский восторг перед рассказами Ивана Тургенева объяснялся отчасти самой темой охоты, которой я долгое время страстно увлекался, но главным образом выписанными Тургеневым с глубоким пониманием и сочувствием крестьянами, героями этих рассказов, в которых, в какой-то степени, я узнавал наших молдаванских крестьян, чья жизнь и судьба занимали меня с первой же минуты моей литературной деятельности.

Французский томик содержал всего только десять рассказов. С остальными я ознакомился значительно позже по двухтомному французскому изданию, в переводе Шаррьера, вышедшему под названием «Mémoires d’un seigneur russe»[97]. Чтение этих «мемуаров» ничего не добавило к тому душевному волнению, которое я испытал когда-то. Тогда же я узнал, что Шаррьер опубликовал, собственно говоря, не перевод, а некое вольное подражание оригиналу. В свое время Тургенев даже поместил в петербургской газете письмо, в котором довольно резко протестовал против фальсификации своего произведения. Вот я и вспомнил о той фальсификации, которую я совершил в сообщничестве с моим другом Никушором Бельдичану. После этого греха моей молодости прошло много лет. Сейчас у меня нет ни книжонки, опубликованной в 1900 году под фамилией Илие Пушкашу, ни издания библиотеки «Минерва». Впрочем, я убежден, что мой «пересказ» был тогда для меня не более чем поводом, дающим мне возможность набить руку.

В дальнейшем я никогда больше не совершал подобных проступков, а в своих художественных произведениях стремился выразить только свою собственную суть…»

Следовательно, лишь сейчас, спустя полвека, сопоставляя текст оригинала с переводом, сделанным им в молодости, в котором все то, что удалось выправить в изувеченном и искаженном французском переводе, было достигнуто только благодаря таланту и интуиции большого писателя, Михаил Садовяну с полным знанием дела смог признаться, что у него от ужаса волосы стали дыбом на его львиной голове из-за такого неимоверного скопления неточностей и невольных искажений, которые он допустил, следуя этой «импровизации по слуху», да еще по чужому слуху, куда менее чуткому, чем его собственный…

И все-таки этот никудышный перевод, от которого Садовяну отмежевывается, опубликованный в серии народной библиотеки «Минерва», не залежался на полках книжных магазинов, а был немедленно и с огромным интересом раскуплен румынскими читателями и писателями. Среди покупателей числился и я, молодой гимназист, незадолго до этого прочитавший оба французских издания — и то, что было выпущено в малой библиотеке «Фламмарион» по 60 сантимов книжка, и перевод Шаррьера, опубликованный в когда-то широко известной коллекции издательства «Ашетт», в переплетах кирпичного цвета. В этой же коллекции появились на французском языке и романы Толстого «Анна Каренина» и «Война и мир», сокращенные и урезанные, первый — до двух, второй — до трех томиков карманного формата. Другими словами, эти издания содержали, в лучшем случае, чуть больше половины текста оригинала.

Но почему же этот перевод, столь строго осужденный самим безвинно виноватым переводчиком, пользовался таким большим успехом?

Дело в том, что румынские читатели, так же как и начинающий писатель Михаил Садовяну, создавший на основании столь несовершенной французской версии живую и волнующую румынскую, почувствовали в произведениях Тургенева дуновение подлинной жизни.

Дело в том, что они обнаружили между строками протест против социальной несправедливости и угнетения, от которых страдал и которыми возмущался и трудовой народ Румынии.

Дело в том, что в этой литературе, даже плохо переведенной, румынский писатель обнаруживал картины исторической и общественной жизни, содержащие множество черт, очень сходных с теми, что он видел у себя дома, так как наши страны не только находились рядом географически, но были близки и по своим экономическим, общественным и историческим условиям жизни, одинаково тяжелым для трудовых масс по обе стороны границы.

Дело в том, что, знакомясь с русской литературой, обращающейся непосредственно к человеческой совести и гуманизму, румынские писатели, как во внезапном озарении, глубже постигали проблемы, которые очень волновали и их в процессе нелегкого творческого труда.

Эта близость бесспорно проявляется в произведениях почти всех наших писателей, творивших в последние три четверти века.

Иногда эта близость была сознательной и высказывалась откровенно, а подчас ее трудно было обнаружить, так как сами авторы не отдавали себе в ней отчета. Иногда ее существование выявлялось лишь значительно позже специалистами-литературоведами, но в большинстве случаев воздействие русской литературы интуитивно осознавали румынские читатели, обладающие бо́льшей проницательностью, чем эрудированные ученые.

Иногда эта близость просто поразительна и подчас находится в явном противоречии с пафосом и содержанием творчества того или иного писателя. Так, например, Дуилиу Замфиреску[98], которого румынские критики и литературоведы справедливо считают фанатичным приверженцем латино-романского классицизма (через посредство итальянских или французских источников), во вступительном слове к своим романам цикла «Род Комэништяну» счел своим долгом сослаться на пример и художественную концепцию Льва Толстого.

Мы убеждаемся в существовании очевидной близости даже в тех случаях, когда и речи быть не может о какой-либо непосредственной преемственности. Так произошло, например, с нашим великим Караджале, творчество которого, бесспорно, весьма близко русской литературе.

Случай с Караджале значительно более сложный, и разобраться в нем, выявить его суть в запутанном клубке преемственных связей намного труднее. Но именно благодаря этой сложности фактическая близость творчества Караджале к русской литературе становится еще очевидней и красноречивей, как только нам удается ее выявить а распутать связующие нити, на первый взгляд столь перепутанные. Подчеркну, что перепутаны они только на первый взгляд.

Довольно трудно проследить литературное влияние, когда имеешь дело с личностью столь сильной и столь скупой на публичные исповеди, как Караджале, вечно, будто еж, выставлявший иголки из-за