Избранное - Чезар Петреску

и пароходом из Владивостока до Сахалина. Как тут выкроить время, чтобы навестить родных на Украине? В маленьком чемодане, что лежит сейчас на багажной полке, находится памятная записка, чертежи и расчеты рационализаторских предложений. Кстати, эти предложения принадлежат не столько ему, сколько нескольким новаторам, которых он представляет; одни родом с Кавказа, другие — с его Украины, третьи — потомки бывших монгольских племен, кочевавших по Сибири. Эти в прошлом вымирающие племена сейчас утроили свою численность, а их сыновья и дочери учатся в Московском, Ленинградском и Киевском университетах.

Все это он рассказывает мне просто, улыбаясь, энергично дополняя свои слова выразительной жестикуляцией и мимикой. Самый обыкновенный человек, простой, естественный. В нем нет ничего от лермонтовского «героя нашего времени». В нем даже нет ничего от героев романа Василия Ажаева «Далеко от Москвы», написанного несколько лет тому назад. Обычный, еще довольно молодой человек, каких в Советском Союзе десятки и сотни тысяч.

На мой вопрос о скромном значке, приколотом на лацкане пиджака, он пожимает плечами и отмахивается, словно отстраняя оставшееся далеко позади прошлое. Это свидетельство событий, относящихся к 1941 и 1942 годам, когда гитлеровцы захватили его родную Украину, и он, первокурсник политехнического института, стал партизаном. Вспоминаю «Молодую гвардию». Да, это давняя история. Теперь у него другой работы невпроворот. Потому и времени нет.

Поздно ночью, после того, как мы выкурили последнюю сигарету дружбы и мой спутник заснул на своем диване, я долго еще лежал, не закрывая глаз, в темноте, убаюкиваемый мыслями и покачиванием вагона.

Я вспомнил слова, сказанные когда-то Борисом Горбатовым, столь рано, в расцвете таланта, ушедшим из жизни, и о преждевременной кончине которого я очень скорблю. Большим и заслуженным успехом пользовалась в свое время его книга, посвященная как раз тем краям, где трудится мой собеседник — молодой инженер с памятной запиской в чемодане, проехавший полтора материка, чтобы принять участие в совещании специалистов. Страницы книги Горбатова «Обыкновенная Арктика» воодушевляли читателей, заряжали их той же энергией, что и произведения Джека Лондона в эпоху эпических приключений на Аляске, но энергией несравненно более возвышенной, чем та, что владела героями американского писателя. Те отважно вступали в единоборство со свирепостью полярной зимы из эгоистических побуждений — жажды золота и обогащения, а герои Горбатова вдохновлялись благородными идеалами. Несмотря на это, когда спустя несколько лет писатель снова вернулся к той же теме, чтобы создать на ее основе пьесу, его попытка закончилась провалом. Он не принял во внимание бег времени, а это сыграло решающую роль, хотя прошло всего лишь шесть лет, но шесть лет по советскому счету и темпам. Опираясь на этот опыт, которым ни в коем случае не стоит пренебрегать, Горбатов так говорил об этом в 1951 году на втором Всесоюзном совещании молодых советских писателей: «А в наше время, когда не то что год, а каждый день неповторим, непохож на предыдущий, это особенно важно. Знаю это из собственного печального опыта. Неудача моей пьесы «Закон зимовки» во многом объяснялась тем, что я произвольно «сдвинул время» и получилась неправда, фальшь: то, что было возможно в Арктике 1935 года, когда я там был, стало уже невозможным в Арктике 1941 года… Шагнула вперед жизнь».

Шагнула вперед жизнь!

Урок, почерпнутый из этого опыта, относится, однако, не только к литературе, это необходимо помнить всем скептически настроенным путешественникам, всевозможным профессиональным хулителям, искажающим ради своих интересов картину советской действительности. Ведь все эти клеветники привыкли к другой мерке времени. Как им поверить в то, что жизнь может шагать вперед в таком бурном темпе, коль скоро они привыкли то и дело оглядываться, тщетно тоскуя о бесповоротно уходящем прошлом?

* * *

В Ленинграде, как повсюду в Советском Союзе, жизнь также шагнула вперед. Но преобразования на первый взгляд здесь менее заметны, чем те, что произошли, например, в Москве.

Как и в предыдущей нашей поездке, мы убеждаемся, что в Ленинграде по-прежнему уделяется много внимания архитектурному и градостроительному единству. Новые здания, отвечающие новым условиям жизни, построены в бывших окраинных и промышленных районах. За прошедшее десятилетие они почти полностью вытеснили лачуги и ветхие домишки, где когда-то ютился рабочий люд, и заодно окончательно уничтожили следы обстрелов и бомбежек времен гитлеровской блокады. Заводы, фабрики, огромные жилые корпуса, парки, детские сады и ясли, школы — все это словно выросло из земли и раздвинуло старые кварталы нищеты и уродливых окраинных пустырей. Теперь город окружен гигантским поясом просторно раскинувшихся зданий с четкими геометрическими очертаниями.

Но на исторических набережных и центральных бульварах стилистическая гармония XVIII и XIX веков сохранилась в неприкосновенности.

А то странное несоответствие, даже противоречие, между внешностью города и его обитателями, которое я ощутил в 1946 году, в значительной степени стерлось и явно исчезает, хотя я все еще ощущаю его, и не только я — одного из моих спутников, венгерского поэта из Клужа, тоже заинтриговало это несоответствие, сперва необъяснимое и необычное и в чем-то тревожное.

Но теперь это ощущение не столь глубоко. Внешний вид прохожих на Невском проспекте резко изменился, как, впрочем, и во всех других советских городах. Значительно разнообразнее стала одежда. Витрины — богаче, Рост достатка очевиден. Вереницей мчатся автомобили. По Неве курсируют крупные и мелкие суда. В быстром темпе строятся линии метро. В часы окончания занятий шумными, веселыми ручейками растекаются по городу школьники и школьницы, студенты и студентки.

В Эрмитаже, как всегда, давка, и мы с трудом прокладываем себе путь в толпе. Что-либо подобное невозможно себе даже представить в музеях Парижа, Лондона, Вены, Берлина, Рима или Флоренции. Мы проходим по залам, в которых выставлены творения старых мастеров — Леонардо да Винчи, Рафаэля, Микеланджело, Тициана, Рубенса, Рембрандта, Гойи, Веласкеса, Эль Греко, Ван Дейка и других. Поразило нас огромное число посетителей в залах недавно открытой выставки современного западного искусства, на которой представлены картины, привезенные из западных коллекций и музеев, и те, что хранятся в Советском Союзе, — начиная от импрессионистов, которых когда-то так яростно поносили, и кончая залом Пикассо. Удостоились ли они когда-нибудь у себя на родине такого числа посетителей на своих выставках? А главное, выпало ли им