Избранное - Чезар Петреску

Мы выходим из здания, чтобы собственными глазами посмотреть — а что здесь сегодня? Перед нами блестит новый, гладкий асфальт.

Как, каким образом и когда удалось залечить нанесенные раны? Мы вглядываемся в лица прохожих, они не омрачены тягостными воспоминаниями. Более того — в отличие от москвичей и киевлян, лица которых озабочены и даже суровы, ленинградцы, вопреки северному небу и географической отдаленности от юга, как-то по-южному раскованны и беззаботны. Когда-то меня также удивила улыбающаяся толпа, весело снующая по улицам Эдинбурга. Эта толпа отличалась от жителей Лондона, откуда я выехал накануне, людей малословных, сдержанных и, по-видимому, менее восприимчивых к обыкновенным радостям жизни — дышать и наслаждаться лаской хрупкого солнечного лучика, проскользнувшего сквозь густой туман. Разные города, разная архитектура, разные темпераменты. Не всегда все зависит от погодных условий и градуса широты, на котором ты находишься.

Суть блокады и перенесенных страданий, героизм, лишенный пафоса, стали ясны нам своей сдержанной, непоказной трагичностью лишь в Музее обороны Ленинграда, где собраны свидетельства Сопротивления. Макеты разбомбленных районов, фотографии, документы, фильмы (о, как страшны эти бесхитростные, душераздирающие съемки улиц, исхлестанных вьюгами, и мертвецов, которых тащат на кладбище на детских саночках!). А крохотный глинистый кусочек черного хлеба — ежедневный паек осажденных ленинградцев! А Дорога жизни, проложенная по ледяному покрову Ладожского озера, по которой пробирались по ночам в Ленинград транспорты с продовольствием и лекарствами! А уголь, добытый водолазами со дна Невы в тех местах, куда когда-то корабли спускали отходы, не сгоравшие дотла в топках и печах! А дневник Тани Савичевой, ослепшей, а затем умершей от голода! Словно по какому-то наитию, она успела перед смертью описать муки и гибель своей семьи, подобной сотням и тысячам других ленинградских семейств: «Женя умерла 28 дек: в 12.30 часов утра, 1941 г.», «Бабушка умерла 25 ян. 3 ч. дня 1942 года», «Дядя Вася умер 13 апр. В 2 ч. ночь. 1942 г.», «Мама в 13 мая в 7.30 час. утра, 1942 г.», а спустя несколько дней: «Савичевы умерли, умерли все. Осталась одна Таня».

Лаконичные записи, без комментариев, без жалоб, корявые, нескладные буквы на синеватых страничках убогой, узенькой записной книжки, неровный почерк несчастного ребенка, истощенного голодом, истерзанного и оглушенного разверзшейся перед ним бездной. «Умерли все. Осталась только Таня»! Лаконичные записи без комментариев и жалоб, но и самый пламенный борец за мир не мог бы выступить с более потрясающим и беспощадным обвинением бессмысленных войн ради завоевания «жизненного пространства». «Умерли все. Осталась только Таня»!

Но жители Ленинграда не смирились с мыслью о том, что им не остается ничего другого, как покориться, ждать смерти, как это сделала беззащитная девочка Таня Савичева. Сопротивляясь и борясь за жизнь, они ежедневно выискивали все новые и новые практические возможности и пути для поддержания духа и закалки воли защитников города.

Инженеры, техники и рабочие ценой сверхчеловеческих усилий сумели связать осажденный город с Волховской электроцентралью по ту сторону блокады, уложив по дну Ладожского озера кабель и обеспечив светом и электроэнергией оборонные заводы. Писатели, художники и артисты, добровольно оставшиеся в Ленинграде, чтобы участвовать вместе со всеми жителями в его эпическом сопротивлении, старались поддержать веру осажденных в конечную победу. Там, в Ленинграде, написали свои глубоко драматичные и глубоко оптимистичные произведения Вера Инбер, Николай Тихонов, Всеволод Вишневский. Там, под аккомпанемент грохота взрывов и бомбежек, воя сирен воздушных тревог, гудков пожарных команд, стонов раненых, создал Дмитрий Шостакович свою Ленинградскую симфонию. Специалисты института биологии или агробиологии, точно не помню, которым доверили сберечь редкостные, ценнейшие экземпляры семян, добытых путем скрещивания разных растительных видов со всех концов земли, рискуя собой, вывезли их по Дороге жизни, укрыв от слепой, всеуничтожающей ярости захватчиков, пустившихся в поход, чтобы «облагодетельствовать» человечество своим «новым порядком».

Все взаимосвязывалось и переплеталось. Ленинградцы защищали не только свою жизнь. Они защищали жизнь в целом. Защищали принцип жизни против смерти.

ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Спустя десять лет, 1956

МОСКВА

С аэродрома нас повезла вместительная, быстрая машина. Черный, массивный, мощный автомобиль, быть может на обладающий комфортабельностью и изяществом американских машин, но автомобиль советского производства.

Кое-кому, возможно, это мало что говорит. Более того, не исключено, что это предоставило бы кое-кому предлог для язвительных замечаний:

— Ага!.. Большой и мощный, но лишенный комфорта и обтекаемых линий американских машин? Все понятно! Неуклюжий танк советского производства.

Подобные замечания мы часто слышали из уст тех, кто преклоняется лишь перед американской техникой. Но для тех, кто знает жизнь вчерашней России и жизнь сегодняшнего Советского Союза, кто привык мыслить исторически, это явление представляется совсем в другом свете. Вспомним, что до Октябрьской революции царская Россия не производила ни одного автомобиля, ни одного грузовика, ни одного трактора! Страна была вынуждена смиренно платить дань иностранной промышленности, хотя сырье лежало под руками. Царская Россия беспрекословно платила дань иностранной промышленности, миллионы, сотни миллионов рублей золотом навсегда уплывали из страны, чтобы поддержать процветание ряда зарубежных фирм, готовить там рабочую силу и формировать целую категорию отменных специалистов — инженеров и техников. Это позволило там, за рубежом, экспериментировать и добиваться комфорта и большей красоты обтекаемых линий. Разве мог советский строй, развивающийся в неимоверно тяжелых условиях, ликвидировать одним махом подобную отсталость? Откуда было взять высококвалифицированную рабочую силу? Откуда появились бы опытные инженеры и техники?

Ощущая угрызение совести, я, куря сигарету за сигаретой, вспоминал, как, совершенно не разбираясь в истории, я в 1937 году тоже написал несколько бездумно ироничных строк об автомобиле советского производства, выставленном в Советском павильоне на Всемирной выставке, состоявшейся в том году в Париже. Этот автомобиль, гордо водруженный на постамент, показался мне предельно неуклюжим и примитивным. Вершиной нелепости представлялось мне то, что он был для