Избранное - Чезар Петреску

удобства пассажиров снабжен пепельницей. Машина напоминала мне какое-то доисторическое ископаемое чудовище. Она свидетельствовала о каком-то промышленном инфантилизме. На ум приходила ассоциация с тем, как сынишка инженера-авиастроителя, подражая отцу, изготовляет воздушного змея из дранки. Тогда я себе не представлял, даже приблизительно, насколько оправданной была гордость создателей машины их первым отечественным достижением. С тех пор я пересмотрел многие такие же поверхностные суждения тех лет, ибо человек «задним умом крепок», как говорят и в моей родной Молдове. Я уж было собрался поделиться этими рассуждениями со своими молодыми спутниками, как вдруг у меня вырвался возглас:

— Ох! Что это такое?

Изумленный, я прильнул к окошку машины, стараясь разглядеть открывшееся нашим глазам фантастическое зрелище.

Машина обогнула лесную полосу, окаймляющую шоссе. Прямо перед нами, у самого въезда в Москву, неожиданно выросло гигантское высотное здание с сотнями и тысячами ярко освещенных окон, окруженное такими же зданиями, залитыми светом гирлянд электролампочек и верениц фонарей.

— Что это? — повторил я свой вопрос.

— Как что? Новый университет. Разве ваши газеты не сообщали о строительстве нового университета? — пояснил с легкой укоризной в голосе Юра, один из наших сопровождающих, коренной москвич, никогда не бывавший в Румынии, но свободно владеющий нашим языком. — Это университет имени Ломоносова, то есть часть университета, так как целый ряд зданий и комплексов еще только строится.

Больше я не спрашивал. Конечно, я читал, причем неоднократно, о всех этапах строительства, о торжественном открытии главного корпуса и об остальных запроектированных зданиях. Видел я и фотографии, чертежи, планы.

Но представший сейчас перед нами гигантский ансамбль, освещенный гирляндами электроламп, фонарями и прожекторами, затмил тусклые фотографии, опубликованные в газетах и журналах, — бледное отображение, самонадеянно мнящее, что способно достойно отобразить монументальность и изящество новых зданий. Действительность значительно превзошла все фотографии и картины, созданные нашим воображением. Она оказалась величественнее и гармоничнее.

Что это? Гигантомания, влечение к огромным постройкам в духе египетских пирамид? Но фараоны Египта строили для смерти и во имя культа смерти. А то, что мы увидели здесь, как и все советские стройки — здания, гидроцентрали, города, заводы, школы — воздвигнуты ради жизни и во имя будущего.

Таким было после десятилетней разлуки мое первое соприкосновение с Москвой.

На другое утро из окна двадцатого этажа нашей гостиницы я увидел и другие здания столь же смелой архитектуры, возвышающиеся в разных районах Москвы. То были здания общественного назначения, министерства, гостиницы, жилые дома. Во время нашего пребывания в советской столице все они служили нам вертикальными ориентирами в горизонтальной необъятности города. Правда, эти ориентиры иногда нас подводили, так как мы их нередко путали. Очень уж они похожи. Только местные жители умеют безошибочно различать их по внешним деталям. Впрочем, нам сказали, что в дальнейшем здания подобного типа будут предназначены лишь для учреждений и гостиниц, так как для жилых домов разумнее постройки, более приспособленные для семейной жизни и воспитания детей, которым необходимо горизонтальное пространство, сады, деревья, трава и цветы.

Несомненно одно. Спустя десятилетие воспоминания о войне и оборонительных боях против захватнических орд отодвинулись на второй план. Это, конечно, не означает, что о них неблагодарно забыли. Перед героями преклоняются, в их честь воздвигнуты музеи и памятники. Но жизнь идет вперед.

Идут вперед и пятилетние планы. Ни в одной области эти планы не задаются больше целью достичь уровня 1940 года, как это происходит почти повсеместно в Западной Европе. В Советском Союзе это уже пройденный этап. Во многих отраслях хозяйства производство удвоилось и утроилось. Раны давно залечены, внимание снова уделяется целям, намеченным Великой Октябрьской революцией в их естественном продолжении и развитии. Явственно ощущается забота о материальном и духовном благосостоянии человека. В магазинах много товаров, театры заполнены зрителями, школы — учениками, заводы и фабрики — квалифицированными работниками, новаторами и передовиками, улицы — автомобилями и пешеходами, сбросившими с себя одежды военного покроя.

Это мелочи? Или, быть может, противоречит провозглашенным идеалам?

Ни в коем случае.

Это свидетельствует о том, что в повседневной жизни значительно больше внимания уделяется благосостоянию народа, который столько лет самоотверженно трудился и шел на огромные жертвы ради торжества общего дела. Но сейчас победа одержана окончательно и бесповоротно. Суровая сосредоточенность, написанная ранее на лицах, смягчилась. Люди смотрят радостно, громко смеются.

Повсюду в старых кварталах, где еще сохранились деревянные домики, выкрашенные в блекло-зеленый цвет, как в рассказах Чехова, возникли новостройки, интенсивно, словно соревнуясь в скорости, возводятся здания из сборных конструкций. Мы на несколько дней выехали в Ленинград, а когда вернулись в Москву, увидели, что здание, у которого до нашего отъезда только намечался первый этаж, выросло еще на два этажа.

Стало очевидным и еще одно неоспоримое обстоятельство.

Мы уже не те, ничего не знающие, растерянные путешественники, движимые лишь праздным туристическим любопытством в «terra ignota»[89], какими были десять лет тому назад.

Мы то и дело встречаемся со знакомыми и друзьями, нас приветствуют дружескими улыбками — в редакциях газет и журналов и в старом здании университета, где я выступаю с лекцией о культурных связях нашей страны с Россией Петра Великого. Я говорю о Кантемире, Спафарии Николай Милеску[90] и Некулче[91], и о сегодняшних связях с Советским Союзом. Зал переполнен студентами и студентками, главным образом студентками, которые неожиданно хорошо знакомы с нашей литературой, в чем я убедился, когда после перерыва они засыпали меня множеством самых разнообразных вопросов, свидетельствующих об их обширных знаниях и заинтересованности. Один из вечеров я провел в другом переполненном зале, на этот раз в театре Советской Армии, на премьере пьесы «Титаник-вальс» моего доброго друга и собрата по перу Тудора Мушатеску. Дружные и продолжительные аплодисменты зрителей напомнили мне о премьере этой пьесы у нас дома в Бухаресте. Что могло бы доставить большую радость румынскому писателю, представителю литературы, вчера еще почти неизвестной за рубежами его страны?

Мы не пропускаем ни одного вечера (этого