Избранное - Чезар Петреску

строя — были возведены по рецептам Ле Корбюзье. Чтобы мы лучше во всем разобрались, профессор подробно излагает нам историю происхождения Москвы и ее прошлое. Сперва мы едем по еще сохранившимся старым районам, застроенным деревянными домиками, выкрашенными в зеленый цвет, и почтенными каменными зданиями в стиле ампир, в которых когда-то жили герои Достоевского, Толстого, Островского, Чехова. Пока мы только объезжаем Кремль с его зубчатыми стенами, так как посещение его состоится в другой раз. Мы побывали на Воробьевых горах и на Поклонной горе, откуда Наполеон тоскливо, предчувствуя неминуемую катастрофу, взирал на вожделенную цель своего похода. Проезжаем по улице Горького протяженностью в три километра и шириной в сорок метров, на которой старые и новые дома гармонически слились в единое целое и где монументальные исторически ценные здания, слишком выступающие вперед, были отодвинуты вглубь, на второй план, с трогательной и редкостной заботой о сохранности священного наследия прошлого. Продолжая осмотр города, проезжаем мимо памятников Пушкину, Горькому, Чайковскому, Островскому, Маяковскому[88] — свидетельства огромной любви русского народа к выдающимся творцам его культуры. Памятник Тимирязеву был во время войны сброшен на землю взрывом бомбы, а затем восстановлен. Вот и памятник Ленину, затем конный памятник Юрию Долгорукому, основателю Москвы, а на Гоголевском бульваре — памятник этому великому писателю первой половины прошлого века, из творчества которого, как из ствола дерева, насыщенного жизненными соками, густо разрослись все ветви русского романа, завоевавшего мир.

Несомненно, что здесь, как и в Киеве, живы воспоминания о Великой Отечественной войне, о защите родины и изгнании захватчиков. В какой-то степени они отодвинули воспоминания об октябрьских боях 1917 года, о гражданской войне и об одержанных тогда победах.

В Москве раны, нанесенные гитлеровскими агрессорами, не так бросаются в глаза, как в Киеве. Отдельные здания, поврежденные авиационными бомбами, восстановлены, а пустыри, оставшиеся на месте полностью разрушенных домов, временно прикрыты асфальтом площадей и скверами. Это отнюдь не означает, что захватнические орды, ринувшиеся на завоевание «жизненного пространства», действовали под Москвой с меньшей свирепостью. Наоборот! Но именно здесь они впервые ощутили предчувствие начала конца. Именно здесь им был нанесен первый решающий удар.

Гитлеровские радиостанции объявляли о том, что Москва горит, объятая пламенем с пяти сторон. На двадцати языках вещали они всей Европе, что захват Москвы вопрос недели, дней, часов.

А в это время гражданское население — старики, женщины и дети, не поддаваясь панике, гасили вспыхнувшие пожары, неуклонно веря в то, что это хвастливое предвосхищение событий так и останется жалкой ложью. Десятки тысяч тех же москвичей — стариков, женщин и детей неустанно работали в соседних лесах на заготовке и перевозке дров, необходимых, чтобы дать тепло больницам и квартирам. Батальоны, затем полки и, наконец, целые дивизии ополченцев добровольно выступили на защиту подступов к городу. Эта единая целеустремленная воля разбила гитлеровские бронированные дивизии, все сминающие на своем пути танковые лавины, военную машину захватчиков. Зверь рухнул в изнеможении и стал зализывать раны. Гитлеровские радиовещательные станции замолчали — в сводках немецкого генерального штаба появилась неуверенность. Фашисты столкнулись с сопротивлением, какое они не встречали ни под Брюсселем, ни под Парижем, ни на линии хваленых укреплений на Западном фронте, рухнувших, как карточный замок. Но было ли это сюрпризом для тех, кто хорошо знал подлинную действительность?

Ведь здесь речь шла не о политических комбинациях или о страхе перед ответственностью, громких и пустозвонных заявлениях по радио, передаваемых, чтобы ввести в заблуждение народы и поддержать иллюзорную веру в спасительные чудеса, в которые не верили ни те, кто о них твердил, ни те, кто слушал. Советский народ защищал свою родину, землю и революцию, свой новый мир, который он героически и самоотверженно создавал, он отстаивал свою столицу, символ этой родины, земли, революции и нового мира, к которой были обращены взоры всего народа — охотников с Камчатки и пастухов с Кавказа, рыбаков с Северного Ледовитого океана и хлопкоробов Узбекистана, строителей гидроцентралей на Волге и сибирских реках, шахтеров Урала, ученых из научно-исследовательских центров и лабораторий и молодых или менее молодых писателей, ушедших воевать и умирать на фронт. Это уже была не Москва Кутузова, то есть вторая столица, которую можно было принести в жертву. С тех пор на родине Кутузова многое изменилось, и это новое укрепляло волю, решимость и самосознание советских народов.

Именно этим все и объясняется. Это самое простое и человеческое объяснение, и пусть стратеги и дипломаты, политиканы и профессиональные «спасители» старого мира, доморощенные историки и психологи взамен их опровергнутых пророчеств и ура-патриотических бредней попытаются выдумать другое объяснение.

Еще до Сталинграда, как неумолимая прелюдия сталинградской военной катастрофы, битва под Москвой начертала смертный приговор на ранее столь высокомерно задранном челе завоевателей. С этим приговором, с этим клеймом на низко опущенном теперь челе, оставшиеся в живых крестоносцы тысячелетнего нового «порядка» уползли затем обратно в Берлин.

КРЕМЛЬ И КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ

В любой крупной столице с многовековой историей сохранились, иногда случайно, но чаще всего сознательно, древняя площадь и большое число монументальных зданий, которые оберегают от излишнего архитектурного обновления. Они символизируют связь между прошлым, настоящим и будущим.

Они хранители вечной исторической сущности народа.

Менялись их названия и функции. Постепенно, вследствие естественных преобразований, обусловленных изменением государственного строя, революциями, различного рода событиями, они становились символами. Я вспоминаю такие площади и монументальные здания в Париже и Лондоне, Вене и Риме, Праге и Мадриде, в итальянских городах эпохи Возрождения, которые сегодня уже давно перестали быть независимыми столицами — Флоренции, Венеции, Неаполе, Милане, Генуе, Пизе…

И все-таки мне кажется, что памятники векового прошлого нигде не сохранились более живыми, чем московский Кремль и Красная площадь. Нигде я не видел такого прочного единения народа с его столицей.

На Красной площади взгляд сразу останавливается на храме Василия Блаженного, на его странной и парадоксальной архитектуре, в которой самые разные и противоречивые стили сливаются воедино в приплюснутых луковках многоцветных куполов и в причудливых извивах башен. Сплав всевозможных стилей — византийского и готического, персидского и ломбардского, азиатского и русского, главным образом русского. Напротив храма, под зубчатыми стенами Кремля — Мавзолей Ленина, строгий, прямолинейный, предельно скромный, у входа