Сатурналии - Феодосий Макробий

сколь велика для него польза от обрядов, и – так как [набожные] ценят тот род вероисповедания, что не молчит о благодеяниях божеств, – прибавь, поскольку [они сами] хотят [этого], что и они считаются приятелями богов.

(14) Если же [на пиру еще] и старик присутствует, у тебя есть случай, благодаря которому можно показать, что ты очень ему посодействовал, если спросил его даже [о том], что его совсем не касается. (15) Зная это, Гомер сделал [так], что Нестору предлагают одновременно какую-то кучу вопросов:

…ὦ Νέστορ Νηληιάδη, σὺ δ᾿ αληθὲς ἔνισπες,

πῶς ἔθαν᾽ Ἀτρείδης εὐρυκρείων Ἀγαµέµνων;

ποῦ Μενέλαος ἔην;

ἢ οὐκ Ἄργεος ἦεν Αχαιικοῦ…

(Нестор Нелид! Всю правду скажи, ничего не скрывая,

Как убит Агамемнон, широковластный владыка?

Где ж Менелай находился?

Разве что в Аргосе не был…)39.

Столько поводов поговорить он собрал, задавая вопросы, чтобы удовлетворить зуд старческой [болтливости]. (16) И Вергилиев Эней, целиком отдавая себя, благодарного, [в распоряжение] Эвандра, предоставляет ему различные поводы [для] повествования. И ведь не о чем-то одном или другом он расспрашивает, но

…singula laetus

exquiritque auditque virum monimenta priorum…

([…обо всем] вопрошает весело, слышит

О старинных мужах преданья [славные])40.

И о сколь многом повествовал Эвандр, увлеченный умными вопросами».

Глава 3

(I)41 Говорящего это [Евстафия] поддержало одобрение всех [присутствующих]. Но затем Авиен добавил: «Всех вас, кто, ученейшие из ученейших, [здесь] присутствует, я просил бы [о том], чтобы из уважения к вам Евстафий вдохновился открыть [то], что он немного раньше сказал о скомме (de scommate), [то есть об острóте]»42.

И, так как все [его] к этому подстрекали, он начал сплетать [слова]: (2) «Кроме [слова] ψόγος, то есть “обвинение”, и кроме [слова] διαβολήν, которое значит “поношение”, есть у греков [еще] другие два слова – λοιδορία и σκῶµµα, для которых я и латинских-[то] слов не нахожу, если бы [только] по случайности ты не сказал, что loedoria (порицание)43 – это упрек и прямое посрамление; скомма же, на мой взгляд, это приукрашенная насмешка, потому что она часто прикрывается лукавством и учтивостью, [так] что звучит одно, [а] ты понимаешь другое. (3) И, однако, она не всегда доходит до язвительности, но иногда приятна и тем, по отношению к кому она высказывается. Этот род [насмешек] применяет больше всего мудрец или другой [какой-нибудь] учтивый [человек], особенно посреди еды и выпивки, когда легко вызвать вспышки гнева [у пирующих]. (4) Ведь как стоящего у обрыва сталкивает даже легкое прикосновение44, так [и] даже маленькая обида приводит в неистовство или упившегося вином, или [только] подвыпившего. Итак, на пиршестве нужно предусмотрительно воздерживаться от скоммы, потому что она содержит в себе скрытую издевку. (5) Ведь насколько прочнее прилипают такие острóты, чем прямые порицания (loedoriae), – подобно тому как угловатые крючки втыкаются крепче, чем прямые острия, – потому что острóты этого вида больше всего вызывают смех [у] присутствующих, который, словно [какой-то] род [общего] одобрения, усиливает обиду.

(6) Порицание же есть, [например, высказывание] такого рода: “Разве ты опозорен, потому что торговал соленой рыбой?” А скомма, о которой мы часто говорили, что это – скрытое посрамление, [например], такова: “Мы помним [время], когда ты утирал нос рукой”45. Ведь, хотя здесь и там сказано об одном и том же, порицание, однако, означает то, что [некто] был открыто подвергнут укоризне и упрекам; [а] скомма – то, что [он] иносказательно [подвергся упрекам]. (7) Октавий, который считался по рождению благородным, говорит читающему [вслух] Цицерону: “Не слышу я [того], что ты говоришь”. [На это] он ответил: “Определенно у тебя очень дырявые уши”. Это сказано ему потому, что согласно происхождению Октавия называли ливийцем; у [ливийцев же] существует обычай прокалывать ухо. (8) И тому же [самому] Цицерону, так как он не пускал на сиденье Лаберия, говоря: “Я пустил бы тебя, если бы мы не сидели в тесноте”, — тот язвительный мим отвечает: “Да и то, [ведь] тебе привычно сидеть на двух стульях”, — делая такому [великому] мужу упрек в шаткости [его] верности. Впрочем, и [то], что Цицерон сказал: “Если бы мы не сидели в тесноте”, — было скоммой, [направленной] против Гая Цезаря, который столь многих [людей] без разбора назначал в сенат, что их не могли вместить четырнадцать скамей46. (9) Итак, от такого рода [насмешек], которые полны поношений, мудрецу нужно воздерживаться всегда, прочим [же людям] – на пиру.

(10) [Но] есть другие скоммы, менее колкие, словно укус беззубого зверя, как, [например, та, которую] Туллий высказал в отношении консула, который исполнял [свою] консульскую должность только один день: “Обычно бывают жрецы диальные, [но] теперь у нас есть [еще и] консулы дневальные”47. И о нем же [добавил]: “Наш консул – [из всех] самый бодрствующий: он в свое консульство [ни одного] сна не увидел”48. И ему же, укоряющему [его], потому что он к этому консулу не пришел, говорит: “Я шел, да ночь мне помешала”49. (11)50 Эти и подобные [им насмешки] содержат больше изящной шутливости, меньше язвительности, чем, [например, шутки] о некоторых телесных недостатках, вызывающие или небольшое огорчение, или [совсем] никакого, как, [например], если бы ты говорил о чьей-нибудь лысине или о носе, либо искривленной осанке, либо Сократовой сутулости. Ведь насколько [все] это относится к маленьким неприятностям, настолько [же – ] к очень легким огорчениям.

(12) Напротив, попрек в потере глаза не обходится без возникновения раздражения [у окривевшего]. Ибо царь Антигон казнил Теокрита Хиосского, которого [прежде] поклялся пощадить, из-за [такой] скоммы, высказанной [Теокритом] о нем. Ведь, когда он, вроде как подлежащий наказанию, был доставлен к Антигону [и] когда предстал пред его очами, ответил друзьям, утешающим его и сулящим надежду [на спасение]: “Знать, вы говорите мне о несбыточной надежде на здоровье”. Но Антигон-[то] был лишен одного глаза, и [поэтому] неприятная такая шутка некстати лишила балагура света [дня]. (13) И не стал бы я отрицать, что даже философы иногда прибегали к этому роду скомм, чтобы выразить свое негодование. Ибо, когда вольноотпущенник царя, недавно возвысившийся благодаря вновь нажитому богатству, собрал философов на пир и, подшучивая над их пустячными изысканиями, сказал, что он желает знать, почему из черных и белых бобов получается приправа одного цвета, философ Аридик, досадуя [на его слова], ответил: “[Лучше] ты разъясни нам, почему [это] и от белых, и от черных плетей появляются