Сатурналии - Феодосий Макробий

буквой “d”, как [это] часто бывает432. Так, [например], вместо “reire” (возвращаться) говорят “redire”, и вместо “reamare” (возлюбить) – “redamare”, и [говорят еще] “redarguere” (опровергать), [а] не “rearguere”. Ведь при устранении зияния двух гласных [звуков между ними] обыкновенно помещается буква “d”.

(7) Итак, сперва они были названы «bidennes» как бы «biennes» (двухлетними), но при длительном использовании в речи произношение “bidennibus” (двухлетние) исказилось [и получилось] “bidentes” (двузубые). Однако Гигин, который хорошо знал жреческое право, написал в пятой из [тех] книг, которые сочинил о Вергилии, что двузубыми называются жертвенные животные, которые в [определенном] возрасте имели два более высоких зуба, по которым устанавливали, что они перешли из меньшего возраста в больший».

(8) [И] опять Авиен спрашивает о таких [вот] стихах433:

…frena Pelethronii Lapithae gyrosque dedere

inpositi dorso atque equitem docuere sub armis

insultare solo et gressus glomerare superbos…

(Повод и кругом езда – от пелефронийцев лапифов,

И на коня, и с коня научивших наездника прыгать

В вооруженье, сгибать непокорные конские ноги)434, —

почему Вергилий перенес выучку коня на наездника? «Ведь известно, – [говорит он], – что прыгать и сгибать ноги (insultare solo et glomerare gressus) свойственно коню, [a] не наезднику».

(9) «Добро, – говорит Сервий, – этот вопрос возник у тебя из-за нерадения [в] чтении старинного [писателя]. Ведь, потому что наше поколение [уже] далеко ушло от [века] Энния и [от] всего старинного собрания книг, мы не знаем многого [из того], что не укрылось бы [от нас], если бы чтение старинных [писателей] было для нас привычным. Ибо все древние сочинители называли верховым как человека, сидящего на коне, так и коня, потому что он перевозил человека, и они говорили “скачущий” (equitem) не только о человеке, но также [и] о коне. (10) [Вот и] Энний говорит в седьмой книге Анналов435:

…denique vi magna quadrupes eques atque elephanti

proiciunt esse…

(С силой большой затем четырехногий всадник и слон

Сами бросились [в бой])436.

Есть ли какое-[нибудь] сомнение [в том], что он в этом месте назвал верхового самим конем, так как приложил к нему эпитет “четвероногий” (quadrupes)?

(11) Так, и “equitare” (скакать), каковой глагол выведен из существительного “equities” (верховой)437, употреблялся, [когда речь шла] и о человеке, пользующемся конем, и о коне, движущемся с человеком. Ведь и Луцилий, муж, весьма знающий латинский язык, говорит в этом стихе, что скачет конь:

…nempe hunс currere equum nos atque equitare videmus…

(Скачет, видим мы, конь и нас обгоняет споро)438.

Следовательно, и у Марона, который был почитателем древней латыни, таким образом нужно понимать [и это]:

…atque equitem docuere sub armis…

(…научивших наездника прыгать

В вооруженье)439, —

то есть они научили коня перевозить человека:

…insultare solo et gressus glomerare superbos…

(…сгибать непокорные конские ноги)440».

(13) [И тут] Авиен предложил [новый вопрос]: «[Вот стихи]:

…cum iam trabibus contextus acernis

staret equus…

(…когда здесь, из бревен истесан кленовых,

Конь уж стоял…)441.

Хотел бы я знать относительно изготовления коня, случайно ли или намеренно он назвал этот род дерева? Ведь хотя поэтической вольности свойственно помещать один [какой-нибудь вид] дерева вместо любого [другого], однако же Вергилий обычно не любит [подобной] беспечной вольности, но [сообразуется] с точным значением в отношении предмета или имени [путем тщательного отбора]» <…>442.

Книга седьмая

[Послеобеденная беседа на третий день Сатурналий, в доме Симмаха]

Глава 1

(1)1 Когда, после еды, уже [были] убраны первые блюда, и унесенное сменяют очень маленькие бокалы, Претекстат говорит: «Пища, когда ее принимают, обыкновенно делает [людей] молчаливыми, а питье – разговорчивыми2. Но мы и среди питья молчим, словно такого рода пир обречен обходиться без серьезных и даже философских бесед».

(2) И [тогда] Симмах [спросил]: «Действительно ли ты, Веттий, считаешь так, что философии надлежит быть на пирах3, а не располагаться в своих святилищах как некой взыскательной и весьма почтенной матери семейства и не путаться с Либером, товарищи которому – буйства, так как ей самой свойственна такая скромность, что не допускает в храм ее отдохновения не только бесстыдства слов, но даже [бесстыдства] мыслей? (3) Пусть нас поучит хотя бы чужеземное наставление и воспитание, почерпнутое у парфян, которые обыкновенно приходят на пиры вместе с наложницами, [а] не с супругами, так как одних [считается приличным] и повсюду водить, и даже развлекаться [с ними], других [же] ради защиты [их] целомудрия подобает видеть только уединенными дома. (4) Неужели бы я посчитал, что философию нужно вести [туда], куда стыдилось заходить [даже] риторическое искусство и общедоступное знание? Ведь греческий вития Исократ, который первым заставил слова, [бывшие] прежде вольно [расположенными], течь по правилам4, отклонил просьбу, когда товарищи по пиру просили [его], чтобы он вынес на обозрение что-нибудь из родника своего красноречия. Он сказал: “Чего требует настоящее место и время, [в том] я не искусен; в чем [же] я искусен, [то] не подходит ни для настоящего места, ни для [теперешнего] времени”»5.

(5) К этим [словам] Евстафий [прибавил]: «Я одобряю твое высказывание, Симмах, в котором ты чтишь философию, которую считаешь величайшей [наукой], с таким благоговением, что думаешь, будто ей следует поклоняться только внутри ее святилища. Но если из-за этого она будет изгнана с пиров, [то] далеко отсюда уйдут и ее питомцы. Я говорю о порядочности и умеренности не менее чем о благочестии вместе с трезвостью. Ибо о какой из них я бы сказал, что она менее уважаема, [чем другие]? Таким образом, получается, что удаление с такого рода собраний хора этих матрон предоставило бы свободу на пирах одним [лишь] сожительницам, то есть порокам и грехам6.

(6) Но пусть не случится [и того], чтобы философия, которая в своих рассуждениях возвышенно вещает о застольных обычаях, сама убоялась пиров, как будто она не смогла бы на деле защитить то, о чем обыкновенно учит на словах, или не сумела соблюсти меру, границы которой она сама установила во всех делах человеческой