История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Выйдя в коридор, я увидел у окна Алика Черкасова и Сашу Гельфата, оживлённо беседовавших с генералом. Мы также с ним познакомились. Звали его Михаил Васильевич, он был уже немолодым. Он нас научил основным венгерским приветствиям, рассказал, где находится Музыкальная Академия, советское Посольство и… синагога! Почему он заговорил о синагоге? Алик Черкасов, Нина Кулешова никак не походили на людей, интересующихся местонахождением синагоги. Его дальнейший рассказ о городе был очень интересным. Чувствовалось, что он любит Будапешт и его культуру. Он ни словом не обмолвился о венгерском восстании 1956 года, хотя возможно и сам принимал участие в его подавлении.

Утром позавтракали тем, что захватили из Москвы. Денег у нас не было, а рубли в вагоне-ресторане уже не принимали – Венгрия!

Мы подъезжали к Будапешту. Улицы предместий были довольно оживленными: грузовики, повозки, запряжённые крупными лошадьми, прилично одетые люди, куда-то спешившие. Поезд шёл всё медленнее, жилые дома обступали нас всё теснее и наконец мы причалили к перрону восточного вокзала – Келети. На перроне нас встречали АТ.Григорян и Л.С. Гинзбург. Великий момент – мы должны ступить на землю страны, в которой никогда не были и о которой почти не имели представления.

* * *

Мы сели в такси и проехали не более полукилометра по главному радиальному проспекту – Ракоци и остановились у отеля «Метрополь», где нам предстояло жить в течение всего конкурса. Это была приличная и чистая гостиница, но без туалетов и душей в комнатах. «Удобства» были хотя и не во дворе, но всё же в коридоре – общими. Вероятно, там были и нормальные номера со всеми удобствами (о чём можно было догадаться по довольно большому количеству живущих там югославов, итальянцев, немцев и даже говорящих по-английски – кем они были, мы не знали), но это было не для нас.

Едва разместившись, мы вышли в холл отеля, где встретили нашу переводчицу– даму скорее стареющую, нежели средних лет. Она оказалась словачкой, родившейся и живущей в Венгрии. Это было первое открытие – оказалось, что Венгрия состоит и из словаков, и из австрийцев, и из гуцулов, цыган, чехов, сербов и собственно венгров. Мы тогда ничего не знали о катастрофе, постигшей венгерских евреев во время войны – 450 тысяч было депортировано в Освенцим.

С нашей переводчицей мы перешли на другую сторону Большого кольца – шедшего направо и налево от пересечения с проспектом Ракоци. Зайдя в угловое кафе «Эмкэ» мы выпили по крохотной чашечке кофе и вскоре я и мои коллеги стали испытывать такое сердцебиение, которое ясно говорило о том, что действительно настоящего кофе мы никогда в жизни не пробовали и что оно совсем небезопасно. Ещё в Москве меня инструктировал мой в ту пору близкий приятель– скрипач Игорь Попков, член оркестра Баршая: «Приедешь – не смотри на витрины! Начнёшь смотреть – забудешь обо всём! Не отвлекайся! Когда сыграешь и всё закончишь, тогда и осваивай город, а до того – только в свой класс – репетировать. Обедать. Отдыхать. Сосредоточься на главном. Не отвлекайся! Это опасно». Всё это были очень ценные советы человека, уже побывавшего в Венгрии и других странах. Я старался следовать им, но куда там! Витрины вопили о таком изобилии всего – продуктов, вин, овощей, фруктов; лимоны, оказалось, продавались на килограммы, – которого мы не могли себе представить! Изобилие яблок на уличных лотках. Трудно было верить своим глазам! Что до витрин магазинов одежды, обуви, пальто, сумок, портфелей и т. д., то казалось, что мы вообще находимся на другой планете! (На обратном пути в отель, мы остались одни и недалеко от отеля Алик Черкасов остановился потрясённый у витрины продуктового магазина. «По-моему, это и есть настоящий социализм», – тихо произнёс он.)

Наконец мы пришли в Музыкальную Академию, где нам дали номера наших классов, в которых нам предстояло репетировать в течение всего конкурса. Наш класс был № 21– тоже на третьем этаже, как в Московской Консерватории. На следующий день вечером – мы получили получасовую репетицию в зале, где предстояло играть. На утро 8-го октября была назначена жеребьёвка, а через день – 10-го октября начинался первый тур. То есть времени было в обрез.

Утром мы снова пришли в Академию, и в одном из холлов второго этажа началась жеребьёвка. Собственно говоря, никакой жеребьёвки вообще не было. Моя фамилия на букву «S» была последней в списке. Другие участники с более «поздними» буквами не приехали в Будапешт. Кто-то сказал, что именно я, как последний в списке участников должен тянуть первым свой жребий, а после никакой жеребьёвки не будет – все будут идти по алфавиту с буквы «А» и далее. Почему начали с меня? Почему с конца? Я был психологически готов к любой ситуации, имея уже в активе опыт своего участия в московских конкурсах, и знал, что столкновение интересов, тем более на конкурсе международном может привести к совершенно неожиданным ситуациям.

Так оно и произошло. Меня попросили подойти к огромной вазе с опущенными туда скрученными бумажками и вытянуть одну из них. Я вынул бумажку и не был удивлён – на ней стояла цифра «1»! У меня даже появилась мысль, что все бумажки, скорее всего, были с одним этим номером – слишком уж мала была вероятность вытащить именно первый номер. Я улыбнулся и показал номер «1» всем присутствующим – по кругу.

Не нужно объяснять, что положение играющего на конкурсе первым номером очень невыгодно. Первый участник часто забывается, и, тем не менее, обсуждение начинается именно с него! А потому нужно было сразу заявить о себе так, чтобы выступление не забылось, и чтобы установить этим открытием первого тура, да и всего Конкурса определённый и высокий стандарт, по которому жюри пришлось бы определять уровень последующих участников конкурса. Что и говорить – задача была не из лёгких. И главное – в первом туре исполнялись: Соната И.С.Баха си-минор и Соната Лео Вейнера. Всё было достаточно хорошо приготовлено, но ведь артистическое выступление – всегда лотерея и никогда нельзя быть уверенным в том, что всё сделанное, обыгранное многократно в других концертных залах, в этом единственном выступлении будет на самом высоком уровне.

Мы занимались вместе и порознь весь день, а поздно ночью – уже около 11-и после концерта какого-то французского квартета, имели лишь 30 минут на всю программу. Квартет не желал уходить – после концерта тут же началось их радио-интервью. Я решил не обращать никакого внимания, и мы начали репетицию. Вскоре «намёк» был понят и