Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

126

Если не считать глагола «быть», который чуть ли не во всех языках земного шара представляет отступления от нормы.

127

Напр., нет разделения существительных на роды.

128

С звуковой стороны тюркское слово есть комплекс в известном отношении однородных звуков; со стороны смысловой это есть единое представление. Звуковое единство тюркского слова определяется действием законов гармонии звуков: на том месте, где это действие прекращается, лежит и граница данной словесной единицы, и начинается другая словесная единица. Это подчеркивается ударением, которое в принципе лежит на последнем слоге каждого слова. Т. к. все законы гармонии звуков сводятся к тому, что качество звуков каждого слога слова определяется качеством звуков непосредственно предшествующего слога того же слова, а первым слогом каждой словесной единицы всегда является корень, то можно сказать, что корень определяет собой весь фонетический характер (звуковой облик) данного слова. Смысловым эквивалентом этой звуковой стороны является порядок расположения грамматических элементов слова. За корнем следуют суффиксы, т. е. звуковые комплексы, изменяющие и специализирующие материальное значение слова: присоединение каждого суффикса создает в смысловом отношении новое представление, материально отличное от представления, выражаемого при отсутствии данного суффикса. При этом, если в слове несколько суффиксов, то они располагаются так, чтобы суффиксы с наиболее частным и конкретным значением стояли к корню ближе, чем суффиксы с значением более общим и отвлеченным. Наконец, заканчивается слово окончанием, т. е. звуковым комплексом, не изменяющим материальное представление о данном предмете или действии, а указывающим лишь логическое отношение данного слова к другим словам того же предложения. Этот принцип расположения формальных элементов слова проводится с неумолимой последовательностью. Так, напр., отрицание в глаголе выражается особым суффиксом, ибо представление о действии отрицаемом иное, чем о действии утверждаемом и т. д. Возьмем несколько примеров, иллюстрирующие все сказанное о звуковом и морфологическом строении тюркского слова. Османско-турецкое таш («камень») заключает в себе светлую заднюю гласную а; джык (перед гласными джыг) суффикс уменьшительных: ташджык («камушек»); лар суффикс множественного числа: ташлар («камни»), ташджыклар («камушки»); ым суффикс притяжательный 1-го лица ед. ч.: ташым («мой камень»), ташларым («мои камни»), ташджыгым («мой камушек»), ташджыкларым («мои камушки»); да окончание местного падежа: ташда («в камне»), ташджыкда («в камушке»), ташларда («в камнях»), ташджыкларда («в камушках»), ташымда («в моем камне»), ташджыгымда («в моем камушке»), ташларымда («в моих камнях»), ташджыкларьимда («в моих камушках»). Нетрудно заметить, что все эти слова как бы настроены на одну «тональность а – ы»: эта тональность задана качеством гласной корня таш. От слова ев «дом» все аналогичные производные строятся, т. сказ., в другой тональности (именно «е – i»), задаваемой гласной коренного слова: ср. евджиклеримде («в моих домиках») и т. д.

129

Дело в том, что предложения относительные и условно-относительные выражаются причастными конструкциями, причем самые причастия рассматриваются как определения и, согласно общему правилу, ставятся перед определяемым словом: «я принес книгу, которую ты видел» переводится «я тобой виденную книгу принес». Предложения цели выражаются конструкциями со склоняемым инфинитивом, который ставится в дательном падеже и занимает в фразе обычное место, предназначенное для косвенного дополнения: «я принес книгу, чтобы ты ее прочел» переводится «я к тобой прочтению (к твоему прочтению) книгу принес». Предложения времени выражаются местным (locativus) или отложительным (ablativus) падежом субстантивированного имени глагольного действия: напр. «когда я проходил, ты сидел» переводится «ты в моем прохождении (во время моего прохождения) сидел» и т. д. Наконец, чрезвычайно употребительны и разные деепричастия, из которых некоторые заменяют наши конструкции союзом «и»: напр. «я пошел и вернулся» переводится через «я пойдя вернулся» (по-турецки бен гидип гельдим) и т. д. Словом, все, что так или иначе можно подчинить одному подлежащему и одному сказуемому, втискивается в рамки одного предложения.

130

Прежде всего, самый языковый материал, инвентарь звуков и форм в угро-финских языках менее рудиментарен, более разнообразен, чем в тюркских: есть финские языки с довольно богатой звуковой системой, во всех финских языках довольно много падежей, многие финские языки имеют довольно сложные системы спряжения, напр., выражают личными окончаниями не только подлежащее, но и прямое дополнение глагола. С другой стороны, основные законы, определяющие построение слов, проведены с неполной последовательностью: законы гармонии гласных и употребления согласных не так ясны, а главное, не так детализованы, как в тюркских языках; из закона о единстве окончания есть целый ряд исключений, т. е. таких случаев, где два грамматических окончания комбинируются вместе; в некоторых финских языках допускаются при глаголах кроме суффиксов и префиксы (приставки) и т. д.

131

Это положение наглядно иллюстрируется и символизируется музыкой. Есть всякие основания утверждать, что основным угро-финским звукорядом является звукоряд, состоящий из пяти первых нот мажорной гаммы: на этом звукоряде и до сих пор строятся песни вогулов и остяков, древнейшие песни других угро-финских народов и наиболее архаичные гуслеобразные струнные инструменты, как западных финнов («кантеле»), так и у вогулов и остяков («сангульдап») представляют пять струн, настроенных в том же звукоряде. Если припомнить сказанное выше о тюркских мелодиях, то сравнение этих мелодий с угро-финскими может быть выражено так: и в тех, и в других участвуют только пять тонов, но в то время, как в тюркских мелодиях эти пять тонов располагаются в пределах по крайней мере октавы, типичные угро-финские мелодии движутся в пределах квинты. При непосредственном восприятии типичные угро-финские мелодии производят впечатление стесненности и, особенно по сравнению с тюркскими, поражают отсутствием всякого размаха.

132

Только на словарь самоедских языков угро-финское влияние оказалось значительным, но при этом и сами угро-финские языки (зырянский, вогульский, остяцкий) не остались чужды обратному самоедскому влиянию.

133

Вполне отдавая себе отчет в парадоксальности этого термина, мы все-таки решаемся его применять, за неимением лучшего.

134

Важно, чтобы система стала именно подсознательной. В тех случаях, когда система, в простые и ясные схемы которой должно укладываться все (внешний мир, мысли, поведение, быт), осознается как таковая и постоянно пребывает в поле сознания, она превращается в «навязчивую идею» (idée fixe), а человек, одержимый ею, – в маньяка-фанатика, лишенного всякой душевной ясности и спокойствия. Это бывает тогда, когда система неуклюжа и плоха, так что бытие в нее укладывается не само собой, а путем насилия над природой. Такой случай