Следы на воде - Роман Евгеньевич Суржиков

много интересных зрелищ. Любите петушиные бои? Пациент Маркес считает себя петухом. Мы выпускаем против него настоящую птицу. Вы не поверите: Маркес часто проигрывает! Ставьте против него, не ошибетесь. Другие не знают и ставят на Маркеса. А я вам по секрету говорю.

Беатрис вздохнула:

- Я должна писать книгу. Сеньор, я посвятила себя искусству…

- Тогда вам понравится Кончита из десятой палаты! У нее знаете, какой диагноз?..

Мигель шепнул на ухо. Беатрис порозовела.

- Но ей всего этого нельзя, чего ей сильно хочется. Зато можно рисовать: терапия искусством. Кончита уже много нарисовала, сильная галерея набралась. Знаете, какие там сюжеты?..

Он зашептал Беатрис на ухо, она захихикала. Альваро вмешался:

- Сеньор, когда мы доберемся до палаты ван Хальма? Сколько еще месяцев займет экспедиция?

- Да-да, уже близко… Сеньорита, знаете: у нас есть занятия по уверенности в себе. Не для душевнобольных, а для здоровых. Если у девушки все хорошо, как у вас, и нужно только раскрыть свою женственность.

Беатрис оживилась:

- Вы проводите занятия?

- Эх, я же не доктор… Дон Монтего ведет уверенность. А я – только массаж.

- В клинике душевнобольных?!

- Массаж сильно полезен для нервов. Особенно – массаж ног.

- Как любопытно!.. Знаете, Мигель, творчество очень расшатывает нервы. Сколько стоят ваши услуги?

- О, древние! Мы когда-нибудь прийдем или нет?!

Да, свершилось. Они оказались у нужной двери. Мигель отодвинул засов, и Альваро с нетерпением вошел в палату.

Шутливый настрой исчез с первого же вдоха. Здесь пахло отчаяньем и смертной тоскою. Казалось, воздух наполнен пеплом.

Стены комнаты покрывала мягкая обивка. Кое-где она была прорвана, вывалив наружу куски войлока. Оконная решетка резала небо на квадраты. На кровати под окном сидел совершенно седой человек.

Его лицо, перепаханное сетью морщин, пугало болезненной худобою. Кожа так плотно обтягивала кости челюстей, что можно было разглядеть очертания зубов. Но тело человека находилось в уродливом противоречии с лицом: полный живот переваливался за пояс, бока и бедра круглились от жира. Казалось, голову мумии пришили к телу толстяка.

Глаза человека постоянно метались между двух объектов. Взгляд фиксировался лишь на пару секунд и перескакивал на другую цель, потом – обратно. Одним объектом была черная стенная панель, испачканная мелом. Вторым – стол с рисовыми лепешками. Человек непрерывно жевал.

Альваро и Беатрис надолго застыли, пораженные зрелищем. Челюсти Лиесса ван Хальма работали с тупым коровьим постоянством. Едва во рту пустело, больной отщипывал новый кусок от лепешки. И даже при этом он регулярно поглядывал на стол – проверял, не исчез ли запас еды.

- Он же лопнет!.. - с ужасом сказала Беатрис.

- Может случиться, - признал Мигель. - Но мы даем самые дешевые лепешки. Туда добавляют траву, их сложно жевать. Это его сильно задерживает.

- Что будет, если унести еду?

- Пробовали. Тогда жрет мел и войлок из обивки. Если он не спит – что-нибудь жует.

Чмокнув губами, бывший философ проглотил очередной кусок и бросил в рот новый.

- Лиесс ван Хальм… - обратился Альваро.

Ответа не было.

Беатрис попробовала – с тем же результатом.

- Мы пришли поговорить. Хотим задать несколько вопросов о ваших видениях.

Философ жевал. Взгляд метался от стола к панели и назад, минуя гостей.

- Пожалуйста, ответьте нам! Мы пишем книгу о героях Соланты!

Все равно, что обращаться к столбу.

- Он что-нибудь говорит? - спросила Беатрис.

- Редко. Только себе самому. На остальных ему плевать.

Альваро подошел к черной панели. Она тоже была мягкой, как и вся обивка стен, но за счет своего цвета служила подобием школьной доски. На полу под нею лежали несколько кусков мела. А саму панель покрывали нелепые каракули: крючки, загогулины, птички, змейки.

- Он так пишет, - сказал Мигель. - Он же мерганец.

Альваро покачал головой:

- Это не мерганский. Это безумие…

Нагнулся, поднял мел и тряпку. Возле койки больного стоял деревянный кувшин с водой. Смочив тряпку, да Силва вытер каракули с доски.

Философ дернулся. Вскочил, подбежал к Альваро, выхватил мел из руки. И начал писать.

Ряд символов возник на панели: треугольник со шляпкой, палочка с крючком, зачеркнутый круг… Ван Хальм уставился на них так, будто увидел впервые. Склонил голову, попробовал прочесть. От натуги даже перестал жевать.

- Он не понимает того, что написал?..

Философ начал с новой строки. Мелок заметался с бешеной скоростью, выплевывая каракули на стену. Ван Хальм оттолкнул Альваро, чтоб дотянуться до края панели и окончить “предложение”. Потом отошел на шаг и перечитал всю строку.

Между “словами” не имелось пробелов. Символы плясали вверх и вниз, отличаясь по размеру. Одинаковый символ мог повториться три, четыре раза подряд. Это не было ни шифровкой, ни иностранным языком. Это вовсе не содержало смысла.

Ван Хальм смотрел целую минуту. Морщины углубились, лицо исказила гримаса страдания. Потом он отшвырнул мелок и стал лупить кулаком по стене, размазывая символы в белые пятна. Он пытался выразить что-то – но не мог написать не то что оконченную мысль, а даже одно слово, даже букву. Болезнь убила в нем способность писать.

Альваро да Силва покрылся холодным потом.

- Кажется, я увидел бездну…

Мигель посоветовал:

- Попробуйте сами написать что-то. Иногда он реагирует.

Со слезами на глазах ван Хальм бросил мелок и вернулся к столу. Сел на пол, закинул в рот кусок лепешки… Альваро вывел на доске большими печатными буквами: “СЕЛЕЗИЯ”.

Единственной реакцией был всхлип. Философ плакал от зависти. Остатков рассудка хватило для понимания: Альваро способен писать, он – нет.

Да Силва вычертил другое слово: “КОЛОДЕЦ”. Философ просто отвел глаза.

Беатрис сказала:

- Мерганский язык похож на дангарский. У них есть особое слово!

Она сама взяла мел и написала: “ШЁНБРУН”.

Ван Хальм поднялся, подошел ближе. Кончиком пальца провел по очертанию букв. Послюнявил палец и провел опять. Слово отозвалось в нем не смыслом, но эмоцией: любопытством.

- Ой-ой!..

Беатрис вкрикнула, глядя на левую руку философа. Его предплечье покрывали жуткие шрамы – как будто куски плоти оторвали от руки. По краям зарубцевавшихся дыр остались следы зубов.

- Он изгрыз себя?

- Ага. Еще до нас. Его таким привезли.

В голове Альваро всплыло воспоминание: “Началось с да Виры, а кончилось этим...” Альваро написал на панели: “ДОН КАРЛОС ЭЛЬ НИНЬЯ”.

Философ проявил легкий интерес: понюхал слова. Имя знакомо, но и только.

- Вы видели его в Колодце?

На