Предчувствие - Егор Сергеев

зубами,

эти люди ели собак, голубей и кошек,

их самих с каруселек слизывала блокада —

это всё-таки странно, как такое возможно —

обладатели вот таких ледяных ладошек

каждый раз восставали замертво против ада.

По Дворцовому в старых санках везут ребёнка.

Руки прячет от ветра в варежки шерстяные.

Всё возможно теперь, всё в наших руках отныне.

(2024)

ПСАЛОМ 22

В глаз твоих голубую плазму,

перекрестясь, выбросить

слов этих звёздный металлолом.

Знаю, нам уже не отмазаться —

нам придётся вывезти,

хоть порохом всю дорогу и замело.

Руки твои – самолёты, пусть разгоняют

мыслей моих недоверчивые циклоны.

Трудно быть взрослыми,

но, допустим, меня устраивает.

Хотя погодите, где мы вообще,

кто мы.

Окаянные дни говорят как есть,

не умеют врать, не умеют делать репост.

Клином вбей в меня душу,

всю мою слабость выверни силой новой.

Пока одни опасаются сесть,

а другие – встать с земли в полный рост.

Я долиной смерти пойду

и не убоюсь зла, потому что ты со мной.

(2024)

НОКТЮРН № 2

Одеваю панельки в стихи и в весеннее солнце —

тихонько за ширмой, дыша шелестяще и глубоко,

подобно тому, как трахаются подростки,

когда её батя, спящий в соседней ко…

Ни звука, ни звука – весь ад сорвётся с цепи,

потрескает твою кожу, и черепушки

расколет моей бестолковый грецкий орех.

Люби меня прямо здесь и прямо сейчас,

пока жадное время не сделало из меня – его,

а из тебя не сделало мою мать.

А с утра работяги бегут на свои заводы

из панелек нарядных, в стихах и солнечном свете,

чтобы делать чайные ложечки и ракеты.

Люби меня прямо здесь и прямо сейчас.

(2024)

ХРУСТАЛЬНАЯ ШАХАДА

Так, спотыкаясь, жестокость славян уступает семитской,

и катится бледно за горизонт колёсиком коловрат.

Так твоя голубая глазость кажется близкой,

настолько близкой, что затмевает собою ад.

Даже там, где мёртвые звёзды падают с неба,

даже там, где царапается осколками русских букв

изорванный стих,

где вчера и сегодня опять были люди, а бога не было —

твои чёрные волосы просятся «распусти»,

а губы – «прости».

Пока щербато хохочет над зеркалами урод амбиций,

режет яблочко, выворачивает инжир людского нутра,

мне являются все славянские и семитские твои лица,

мне сегодня так просто и так не хочется умирать.

(2024)

НЕБЫЛИЦА

Весна эта – небылица: в неё не верили,

а она – возьми и нахлынь, будто так и надо.

Оттаивающей столице моей империи

не хватает маршрутных линий твоего шага.

Пусть флаги распустятся храмно и небоскрёбно,

пусть высечет искру, задребезжит трамвай на неонах.

Вдыхаю предчувствие мягкого и зелёного

пульсирующими прожилками на ладонях.

Я – это жизнь

с глазами кошачьими, человечьими.

Распускаюсь, тянусь к тебе, как бесстыжая ветка

к солнышку в новом марте.

Окраины ширятся,

хапают мальчиков, как овечек.

Ускоряется пульс и дрожит GPS на холодной карте.

(2024)

ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Влюбляюсь нещадно, вещаю на каждый чат.

Врываюсь, отчаянный, как адмирал Колчак,

в размеренность марта.

Печаль моя – с Запада на Камчат имперская карта.

Это же я вам чаенькой пел, на руках качал,

чаем отпаивал, заговаривал ваши бледные глотки,

жидкие ваши ревущие сушил веки,

чаял с вамивоскресения мёртвых

и жизни будущего века.

Это же я вам полночные расписные ткал говорилки,

что на шрамах хрущёвок вырастут маргаритки,

что разлука – всего лишь точечка в атмосфере

или над буковкой древнерусского языка,

что Судзŷмэ однажды закроет двери

и поцелует штурмовика,

и горячая голова на двухмерные упадёт колени.

Это я вам втирал про преемственность поколений,

обнимая памятник Ленину

в рассыпающемся, убогом городо-дне,

веруя, веруя, веруя в Царствие Божие на Земле,

наблюдая, как ввинчиваются в небо

корпоративные стеклобашни.

И мы идём такие красивые,

такие нелепые, всепрощающие.

Идём за́ руку, идём за́ реку,

идём в Арктику, идём в Африку,

куда глазки глядят

ордынские наши большущие, анимешные,

через паспорты да прописки, да души грешные —

потому что всё переточится, перехочется,

всё растает в мартовском мыле, в красной воде.

А мы не закончимся,

мы не заканчиваемся нигде.

(2024)

РУКИ ПОХОЖИ НА РУКИ ОТЦА

Я видел немного, но вдоль-поперёк:

от ро́дов до телеграма.

Я ходил по дороге из розовых крох

и дороге от дома к храму.

То душевная дичь извивалась, как смерть,

то по телу слонялась трезвость.

Мне хотелось светить (это значит – гореть),

мне хотелось ебать и резать.

Были друг-подорожник и друг-полицай,

и подруга-ручная-граната.

Мои руки похожи на руки отца

и на руки младшего брата.

Были юные кожно – и злые внутри,

были грубые – с небком мяса.

Я стою в свои, боже, почти тридцать три

и смотрю в тебя черноглазо.

Мимо носятся чаши с отпетой виной,

магометы, кроссовки, тачки.

Я пришёл к тебе, значит, теперь ты со мной.

Значит, всё это что-то значит.

(2024)

ВСЁ БУДЕТ, КАК МЫ ЛЮБИМ

Пресные слёзы кастратов

не помещаются в мой гранёный святой стакан.

Россия не помещается в федерацию.

Они говорили, зубы уже не вырастут, но я смог

протянуть хороводы строк через боль да смог,

через Аничков мост да ванечков кислород —

на ещё один вдох, дабы выйти во чисто поле.

Через влажные сны твоей синеволосой Лолли

(не говори ему, солнце, что мы с тобой устроили,

ни слова, солнце, какой разнос мы с тобой устроили

в твоём злом, бесконечном, липком и стыдном сне).

Потому что бытие есть, а небытия нет.

Поллюции проповедей гуманности на прогрев грузишь.

Я молюсь за штурмовиков из ДШРГ «Русич».

Я бы сжёг все талмуды мира,

чтобы согрелся один из них.

Скоморох погоняет

кобылы постмодернизма труп

между маниями преследования и приступами возни.

В этой шобле про меня издавна много трут.

Всё понятно, спасибо, мы вам перезвоним.

Мир, к убогому беспощадный, к сильному – певчий.

Кто свободен внутри – не сгорбится от креста.

Стихи – для бога, солдат, мещан и красивых женщин.

Для всех остальных – есть проза и наркота.

Время ебётся терпко, судьба нагая.

Со старенькой фотки лыбятся одноклассники.

В конце будет ад, но эстетика выше этики. Я шагаю

по дорожке, которая выведет меня в классики.

(2024)

ПОСЛЕДНЯЯ ГОЛУБАЯ ГЛАЗОСТЬ

Мурмурации птиц.

Одуванчиковые лица

Липецка и Ельца.

Это средняя полоса

на спине привокзальной кошки.

Это древние полевые