Предчувствие - Егор Сергеев

боги

медленно дремлют.

Это камни поют и помнят

их имена.

Так чуть-чуть постоять,

осыпаясь чешуйчатыми словами,

на желтеющей вечно станции

посреди России —

и пропасть навсегда в южающих поездах.

Мурмурации птиц я запомню.

Наверное, полосы кошек.

И твою голубую глазость в чёрном вагоне,

в бессильном вагоне

последнюю голубую глазость.

(2024)

Лизе Фиртич

ВЕРЛИБР № 16

Штурмовые бомбардировщики

парами синхронисток

над бежевым пляжем,

над глупыми головами нас.

Твари по паре. Россия это ковчег.

Пари заключим:

так в малом кармане сумки,

ключи, и больша́я в малой руке рука.

Меня выбирай:

оружие это красиво.

Сплетаясь, ложись.

Мы – раковинки себя.

И нам не спастись —

ага, ничего, гляди же,

как всё проливное небо

рискнёт моргнуть.

(2024)

Диане Никифоровой

ДЛЯ АННЫ

Белокожая грусть, восторженная молва без смолку.

Перепуганная, перепаханная божья душка.

Невозможно на чувстве долга существовать долго.

Невозможно, но очень нужно.

Раз на раз. За бойцом картограф не поспевает.

Я и сам предпочёл бы цвета и цветы пулям.

А тебя называют, как только не называют —

но не попали ещё ни разу, всё промахнули.

Мы всё проебали, кроме последней гордости

и земли под босыми ногами червонной, утренней.

Только чёрная даль, только Юра на звёздной скорости

всё летит, улыбаясь – звонкий и перламутровый.

Как им всем рассказать, что не липнет броня на тонкое.

Входят толпами, запинаясь о болевой порог.

Ты сидишь, как одна – потерянная, безмолвная.

А потом говоришь – и за всеми приходит бог.

(2024)

Анне Долгаревой, в Москву

ДЛЯ АГНЕССЫ

Срываясь на мат, перешагивая через трусость,

объяснять свою маленьковость и русскость.

За гвардейские рукава теребить судьбу.

Соседям не давать спать, ухмыляться, жить, умирать.

Укачивать на руках невидимого младенца, как будто мать

и мачеха ему, алгебра-математика, заглянуть, начхать.

В авангарде —

очередная пьяная катка

из петербургских хат.

А тебя на руках юродивые понесут,

как Жанну и шоколадку дарк.

Незадачливая ирония:

как понять – никого, как потрогать – каждый мудак.

В ответ на вопросы «за что мне всё это?»

и «почему всё так?»,

очередное межзвёздное лето войдёт в контакт,

и устами стареющих мальчиков заглаголит скука.

Искусство быть тем,

у кого всё время собрана сумка.

Здесь год идёт за четыре

и не доплачивают за вредность.

Неистово пояснять им

за свою маленьковость и русскость.

Конечно, они поймут.

Конечно, они поверят в нас.

Но сначала они сожрут нас.

(2024)

Агнессе Земцовой-Перловой, в Петербург

ДЛЯ ЛЮБАВЫ

Наступили на пятки – забыли, кто мил, кто храбр.

Озверели под звонким солнцем больной войны.

Уходили ребятки один за другим в ноябрь,

и хуел горизонт от собственной ширины.

И пускай кто сберёг свою жалость и детскую смелость,

изобрёл пятипалую бритву, о горло скребя.

Всё равно всё горит, и как в старенькой песне пелось —

с кораблём всё нормально, штормить может только тебя.

И о ком говорить на знакомой ивритской мове?

В пятидневную норму срача – просить ещё.

Вот такой ширины-вышины каравай из горя

мы доели в два горла – значит, несите счёт.

После бойни, когда в ладонь соберёте пленных

и оплатите ямы, лимбы и покрова,

будет снова лежать балдой на её коленях

золотая моя великая голова.

(2024)

Любаве Штейнберг, в Тель-Авив

ДЛЯ ДАРЬИ

Казалось, это «Варяг», а это – ковчег.

Придите ко мне, и я успокою вас.

Засыпа́ть безымянно вечером на плече,

пока за окном играет московский вальс.

Пока за борто́м играет московский фонк,

в прохожих плюётся сталью прямой эфир.

Железобетон и слёзы штурмовиков,

в которых утонет старый знакомый мир.

В сибирский апрель, мерцающий на лету,

в карельскую нежность, в зелень алтайских глаз —

придите ко мне, я и для вас расцвету.

Придите ко мне, и я засияю в вас.

Мы думали, это сон, а это – дазайн.

Бумажная кожа, шрам от карандаша.

Всё просто: увидел солнце – и полезай.

Слова все похожи. Даша. Дыши. Душа.

(2024)

Дарье Дугиной, в вечность

ПОХОРОНЫ ГУМАНИЗМА

По́ полю зайчики белые скок-поскок.

По́ небу птички звонкие, кто куда.

Из чёрных окопов, где не играет фонк,

можно увидеть далёкие города.

Воскресните, если вы умерли.

Просыпайтесь, если вы спите.

Глаза разувайте, учитесь существовать в моменте.

Под грязными берцами прячутся уголь, уран и литий,

самые-самые чистые на планете.

Тише, ораторы!

Ваше слово,

товарищи fpv-операторы.

И хорошего вам улова.

Так по лестнице Эшера социальной взлетают с самого низа

добрые мо́лодцы-удальцы, разглядев рекламные баннеры.

Торжественно приглашаем всех вас

на похороны гуманизма.

В программе будет ростовский цирк и оркестр Вагнера.

Непростые решения

вызваны жестами доброй воли.

Счётчики крутятся, бабки мутятся.

С неполживыми смерть в договорняках.

«Без лишних вложений разбогатеть на металлоломе» —

напишите на всех европейских товарняках.

На каких языках балакающий светлоликий сброд

будет вагонами этапирован из Варшав в утиль?

Мы стремились быть гаснущими, но вышло наоборот —

так что жжём и горим, копируя чингисханский стиль.

Под ружьё, пацаны,

капитал ещё не напился крови.

По скайпу дядьки нюхнули белого и вошли в гешефт.

А я – ещё один нытик,

предательски видящий что-то кроме,

тотальных зрад, вековых побед и других клише.

(2024)

ДРУЖБА, ВИШНЁВКА

Утро, зарядка, кофе и новостная сводка.

Село Мирное, село Весёлое, село Дружба и село

Вишнёвка

за минувшую ночь перешли под полный контроль.

Бутерброды, кабина лифта, вагон метро.

Офисный день, документы за электронной подписью.

Беспилотники в небе над Белгородской областью.

Очередное вторжение осуждают

очередные добрые страны.

Эскортницы в приложении для свиданий —

ничего странного.

Ничего страшного.

Это ведь просто такое время, а значит, поц, не ссы.

Билборд обещает единовременно

восемьсот косых.

Задумался на минутку

о бытии, о мужской субъектности.

Один друг получил квартиру в Москве и звезду Героя

России,

двое – пропали без вести.

Это ведь просто такое время,

а значит, парень, не ной, не надо.

Унывать – преступление против детства и красоты.

Осень беременна ядерной тройней или триадой.

Отец – не ты.

А русские – все геройские дети.

На русских не действуют гойские веды, горькие беды,

враки и бреды, парламентские запреты,

Греты и Гензели, Ройзманы и Мизулины.

На морозе лизал качели, хули мне пули.

Землю вернули. Ещё себя бы себе вернули.

И стало бы вечно, здорово, замечательно.

Вечер, подъезд, коридор, щелчок выключателя.

Ужин, микроволновка,