Предчувствие - Егор Сергеев

пиликанье игровой консоли.

Дружба, Вишнёвка, Мирное и Весёлое.

(2024)

ПОХОЛОДАНИЕ

Похолодание. Котёнок и клубок.

Экскурсоводам снятся тёплые Бермуды.

Запоминай меня, как всё, что я не смог

(ну, пусть не смог – и ничего с того не будет).

Запоминай меня, как будто пелену,

когда и спишь, и лихорадишь полузряче,

и кто-то гладит тебя с будничным «ну-ну»,

и аскорбинкой растворяется в горячем.

Когда-нибудь я стану стройным и святым,

но прорасту в тебе так криво и нелепо.

На петербургские огромные зонты

в тот день обрушится акриловое небо.

Бежать от водки ли, спасаться от зверья.

Сплошная очередь в солдаты и сезамы.

Не наши звонкие красавцы-сыновья.

Не наши дочери с миндальными глазами.

(2024)

Виктории Манасевич

ПОБЕДА НАД СОЛНЦЕМ

В девяносто четвёртом мама смеялась,

когда отец называл пистолет волыной.

Страна разлагалась на газ и никель.

Глаз работяги радовала только баба глянцевая

и «Спартак» Романцева.

Окна общаги с видом на зоопарк

без единого зверя (если не считать сторожа),

кровь и шприцы на лестницах – это было.

Всё это было,

и всё это – ничего не значит.

Тогда я увидел солнечное затмение.

В самом начале осени на крыльце общаги

папа курил и фотографировал, повторяя:

такое случается раз в три тысячи лет.

Пьяный урод с экрана нёс околесицу,

старухи несли свои пенсии в МММ,

улицы несли смерть, а мама смеялась.

В девяносто четвёртом мама всегда смеялась.

Когда она плакала, я уже крепко спал.

И видел во сне,

что я – солнечное затмение,

случающееся раз в три тысячи лет.

(2024)

ТЕ, С КЕМ ТЫ НЮХАЛ

Те, с кем ты нюхал, уходят по одному

ногами вперёд из съёмных и скромных норок,

из окон хрущёвок, неоновых новостроек

застигнутые врасплох предательским мартом.

В поисках схронов, на ко́рах и рассинхронах

с пережевавшим их лесопарком.

Переживавшим за них братка́м, докторам, сержантам

оставив старость, печаль и ложью сшитые крылышки.

Пусть пальцы в стигматы вложит стигматизировавший,

но каждому чистому – сохранить ни пера, ни пуха.

Те, с кем ты нюхал, лежат в могилах, те, с кем ты нюхал,

усохли в голенький мох, в беззубый липовый мёд.

Даже та сероглазая девочка, даже тот

однополый танцор, телесный, как саламандра.

Здесь город и вторник, трезвая бледность кадра.

Бог или совесть, кто ж разберёт с утра.

Но ещё один день, ещё один непроглядный бой,

ещё один пух и прах, просвечивая и горя.

Те, с кем ты нюхал, присматривают за тобой

из вечного ноября.

(2024)

ПТИЧНИЦА

Пройду, забирая вас в новый серебряный век

из клубов, подвалов, окопов и веган-кафе.

Две тыщи двадцатые дышат в печёнках дерьмом.

Я – птичница, старая птичница с чёрным бельмом.

Мне снятся растаявший снег и накрашенный рейх.

Цыпляток считают и режут на пряжу и мех.

Рыдает и стынет эпоха, по-птичьи поёт.

Война за пустынный песок и арктический лёд.

Кто думал о бабе и жрачке, тот скажет: «потом».

Пройду, забивая лежачих монтажным прутом.

За трудное дело отправится падальщик в рай.

Инструкция для умирающего: умирай.

В квартире, где каждое утро – весна и хардкор.

Чирикает стая под курткой, но я – не Егор.

Я – птичница, та, что нашепчет, напомнит тебе,

что жизнь начинается с трещины по скорлупе.

(2024)

КАЛИНИНГРАДСКИЙ БЛЮЗ

Осень была восторженной.

Лицами улыбалась, пела.

Листьями хвасталась, мерилась и цвела.

Девицы гадали, секс они или лав.

Белоснежные мо́лодцы

вновь и вновь работали градом.

Моё тело было РФ, а сердце – анклав,

и тем оно было схоже с Калининградом.

Окружённый на кухонной вписке

пьяными панками

буржуа.

В облупленной миске жёванное

бродячими чихуахуа.

Лежало заброшенное, ненужное,

как пиджак персоне нон-грата.

Между нами – таможня

и всё оружие армий НАТО.

Только я до тебя доберусь-дотянусь,

как до цели герой сюжета.

Я – последнее пёрышко

на конце крыла суперджета.

Я – постельное солнышко на лице

из начала лета,

где печали поэта неисчерпаемы, как вендетта.

Где Европа – как нимб,

а Балтика – как рука.

Мы с тобою разделены,

но только пока.

(2024)

ЛАНВА́Н

Снились вельветовые слоны живые.

A также девы, запястья которых пахнут lanvín.

Будто бы орган влюбления – не рудимент отсталый,

будто бы каждая тян – загадочная фламинго.

Снилось, что я вожу за собой под локти солдатика,

уча его вновь ходить босым по траве.

Элегантное разминирование сердца

простым движением.

Сначала спаси себя,

потом человека спаси в себе.

А они говорят: ну, какие стихи

о девицах, парфюме, Егор,

накануне ядерки – ты поехавший?

Да, я поехавший,

у меня внутри семнадцатый август

и розовые закаты.

Мы бы с тобой половину из них постреляли,

а половину бы перевешали

на деревьях в саду,

на которых растут гранаты.

Чтобы запить всё грядущее горе —

ещё не придумали такой водки.

Вином полусладким, полусолёным,

полусибирским, что же.

Я стихи в голове своей слушаю на повторе —

и новостные сводки

растворяются в них, как духи на девичьей коже.

(2024)

ЧЕРЕЗ 100 ЛЕТ

Через сто лет

самым популярным языком в мире будет французский.

Половина из всех существующих островов исчезнет.

Зе́мли Сибири станут пригодны для насаждения

виноградовых.

Некоторые органы человеку будут менять по мере

износа.

Не будет альцгеймера, диабета, рака, Литвы, Эстонии.

Воевать будут роботы, а не люди – и не за нефть,

а за питьевую воду.

Любить будет так же нужно и так же больно, а умирать —

не больно.

В России будут легализованы многожёнство

и многомужество.

Города станут домом для миллионов переселенцев

с юга,

деревни – роскошью для богатых.

У проспектов и станций появятся имена

Лимонова, Дугина, Жириновского, Цискаридзе,

а о том, кто такой Соловьёв, все забудут нахуй.

Стихи будут создавать

не рифмой и не верлибром – а чем-то средним.

Личка поэтов эпохи мета

будет предметом шуток дерзких юнцов.

Прости мне мою

диковатую и мерцающую любовь, потомок,

прости мне мою мультяшную, ножевую ярость.

Пожалуйста, сохраните

амурских тигров, манулов, ирбисов.

Воссоздайте все храмы времён Империи,

а из памятников Ильичу из всех

соберите один – но самый высокий в мире.

Живите праведно, страшно, весело и развратно,

целуйте друг друга в губы и между ног.

Воруйте и пейте, плачьте по февралям без всяких

чернил.

Смотрите на опоздавший свет бессовестных звёзд,

рассыпанных глупой буквицей

по экрану неба.

(2024)