Предчувствие - Егор Сергеев

class="p1">Здесь сильному – власть, а прочему – пыль в тарелку.

Рядили себя в тулупы, как фигуристки.

Несли на кармане ножик на перестрелку.

Где бита бейсбольна, хруст в черепах под минус.

Под маршевый бас – присяга, расписка, хунта.

Как биба и боба – русский и справедливость.

Бесстрашная сказка. Пощада и смысл бунта.

Где тайная тёмная вечеря. Стопка, стелька.

Где ставили всё до последнего. Стенка, шконка.

Хлебали Историю гречнево Стёпка, Женька.

Глотала История месиво – Женька, Стёпка.

(2025)

ПИСЬМО ЗА ДВА ОКЕАНА

Прикидывай, между нами два океана,

непогода и несколько пунктов из списка Forbes.

Не спрашивай, на хрена нам эта Нирвана —

я такой же, как ты, нелепый безродный пёс.

Не спрашивай, на хрена нам эта свобода —

удел для убогих, нищий шутовый рай.

Семья без урода, дома и огорода,

или семья без подвига – выбирай.

Вся кожная явь, что причудливым светом тащит,

кого-то – на самый свят, а кого – святей.

Ты такой же, как я – чуть-чуть повзрослевший

мальчик,

мечтавший хоть раз потратить всё на блядей.

В результате весь труд – это шумные многоточия,

пистолетная география, мрак и бред.

Не печалься, мой друг, что пишу тебе поздно ночью.

Это просто у вас закат, а у нас – рассвет.

(2025)

ОБМЕН

Он говорит:

Азовское море – не море, а кот наплакал.

Он не знает, что все моря наплакали кошки.

Кстати, о кошкахон говорит,

что эти пушистые черти непостоянны,

они часто меняют хозяев и имена,

и даже название —

будто недра (принадлежа всегда кому-то другому).

Я говорю: что поделать, кошки привязываются к дому.

А те, что бездомные, только смотрят пристально

в небо,

вылавливая в алмазах созвездие рыб

или пялясь на птиц, что над ними бритвенно

пролетают.

Кстати, о птицах.

Он говорит, что их не хватает.

А я говорю: дружище мой, я тебя отвезу в Карелию,

покажу тебе Рускеалу и Воттоваару,

покажу тебе озеро, хлопающее глазами,

белые ночи, тонущие в бальзаме

бледным запястием волоокой девы.

Я говорю:

больше мёртвые не позвонят и не спросят:где вы?

А если и спросят, тогда я буду как рыба,

как бледная птица, как драная кошка нем.

А он говорит: вчера снова ездил в наряд,

отвёз в холодильник двадцать два тела —

всё, что осталось от этих пидоров.

На обмен.

(2025)

БИЧ ЗВЁЗД

Так вязок мазут усталости,

что не слышен даже будильник колоколов.

Я – беззубая рыба. Мама, мне ко второй.

На великом посту уснул молодой солдатик.

Не буди его

посттравматическим эхом солнца.

Не тревожь его геометрией шумных карт.

Мы – беззубые рыбы, чувствующие существа.

Млечные дёсны стираем о сено-солому,

чтобы однажды перемахнуть через Сен-Готард.

И стоять, ошалев, на вершине и на могиле,

и шептать глухому надгробию

в тишине:

Спасибо, учитель.

Спасибо за всё учитель.

Теперь я могу сокрушить звёзды.

(2025)

ЛУЦИЛИЙ

Мальчик путёвый. Без цели и права, зато с идеей.

Я приветствую тебя правой, поскольку только так

и умею.

Выросший у меня на глазах

(как всегда, семь нянек не доглядели) —

прокуратор Сицилии, ну, хотя бы не Иудеи.

Я приветствую тебя так,

будто в старом сенате не запрещали счастье.

Так, будто знаю, когда тебя будут рвать на части.

Так, будто римские пригороды не рабы построили.

Будто мир – это цитрус, а мы стоим под деревом стои.

Любопыточными детьми, то ли утром пташками

на пороге.

Мы отлично пронюхали то, куда ведут все дороги.

Нет конца и края империи, нет гете́р, что с ней

наравне.

Я приветствую тебя —

в премиуме на термах или в дерьме.

Всем своим легионом

сбыточных мечт, живых начинаний, мёртвых долгов.

Если этот дебил Нерон мне прикажет сдохнуть сегодня,

то я готов.

Ну, а ты – будь здоров

и не верь лихим новостям из любого века.

Луцилий бессмертен, поскольку это сказал Сенека.

Это не человека заперли в клетке со зверем,

мой добрый мальчик.

Это зверя заперли с человеком.

(2025)

Нику Веденяпину

ДОЧЕРИ

Слетается стая небесных котят

на разлитое господом молоко.

Меня от тебя отделяет – так,

одно невозможное далеко.

В дымящихся картах, повестках дня,

нюансах внешнего долга,

от меня до тебя доехать – фигня,

одно роковое долго.

Печать в документах и тень родства

повторно приложится, подорожно.

Печаль трёхмерного существа,

которому бога понять не можно.

Но если он есть (сотворись, кумир),

то пусть бы он рассказал мне,

за что тебе это – на дивный мир

смотреть моими глазами.

(2025)

Маргарите

РОНИН

Больная карма и жвачка ягодная из детства.

Большая фарма в кошмарах дядюшки Парацельса.

Завидишь раненого – потщательнее прицелься.

Держись подальше от либералов и литпроцесса.

Держись поближе к тому, кто волю даёт задаром

в рутине, выжженной, будто поле под Соледаром.

Мозги, разжиженные тик-током и телеграмом.

Ложись, я вылижу твои соки на филигранном.

Твои родители были бог и звезда ночная.

Мои родители были голыми, зачиная.

Не подходи ко мне да не трогай меня, родная.

Во мне так дико рыдает Родина, как больная.

Я стал красивым, как ронин в очереди за фугу.

Осталось сил на один рывок и одно сэппуку.

Осталось сил на одну дорогу (идёт по кругу).

И омерзителен тот, кто молится с перепугу.

(2025)

ЯЗЫК МОЙ

В детстве я сам себе откусил язык,

ударившись подбородком о подоконник.

Он повис неестественно,

удержавшись на нити тоненькой,

переполнил рот.

Язык мой – кляп мой.

Впервые (восторг) плеваться кровью в ведро,

первобытными звуками, вдруг не справившись со

словами,

мычать и мяукать.

Хирург сказал, заживёт до свадьбы.

Но за́жило раньше – до первой драки, до первой лжи,

задолго до первого поцелуя.

Рубец после операции проложил

через весь язык свою колею,

похожую на клеймо отступника,

поменял рельеф.

Язык мой – имба,

безупречно модифицированная версия самого злого

органа.

Доводил до оргазма, разок-другой доводил до Киева,

доводил до слёз.

Запирал паучьей строкой в слюнявые клети,

собирал шершавую подать, русские сливки.

Язык мой – стыдный обмылок

немытой Родины.

Не расстраивать бабушку

в тройственном бабушкином трюмо.

Отца и сына, святого духа степной флоу.

Толсто́го космоса, крепостного и комсомольца.

Язык мой – заноза,

без спроса вырванная из солнца.

А ты ещё смеешь

вот так лежать своим подбородком

на подоконнике моего плеча.

А ты