Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

клопа, ни блохи не заведется. До самых иньев, до заморозков завсегда его под постелю клали. Жалко, вам на пол не положишь: постель туда-сюда стелете да убираете, одна пыль будет. Ольга, видать, не любит, а может, половики новые жалеет, зазеленить боится, запылить не хочет — они чистые лежат у ей под постелью до поры, до праздников. А мать любит… — По лицу отца блуждала улыбка, цигарка уж вся в паленых дырках, и когда он затягивался, некоторые из них светились искорками тлеющего самосада. — В молодости, бывало, конопляник толсто накладывали и подстилку соломой не набивали, а раскидывали поверх… — Отец смущенно покашлял, оглядел нас, прищурившись, проверил развод зубьев на пиле, помолчал. — Вот придет домой и станет отдыхать на свежей постеле. — И тут же вздохнул. — Токо отдыхать-то ей вовсе мало приходится… Ну да как-нибудь. Вы уж теперь помощники, где че — подсобите.

Когда поплыл густой конопляный дух, парни остановили работу, в припасенное решето ссыпали лаковое серо-зеленое семя, а растрепанные, духовитые стебли отец велел унести в избу, за печку, разровнять их там на низких, вместо кровати, полатях и застелить на них постель.

— А семя-то ешьте — вкусное и полезное. Масло конопляное — объеденье, когда подсолишь да со ржаным хлебом… Семя тоже хорошо. — Взял щепоть, ссыпал в рот и с хрустом изжевал. — Прямо лакомство.

Мы сидели, заглядевшись на отца, заслушавшись. Нинка задремала у меня на коленях, и руки мои затекли, но я терпела, не шевелилась и только чувствовала, как меня сладко знобит отчего-то. Отец редко что-нибудь рассказывал, больше слушал, а тут вот разговорился: он очень волновался, когда увел мать в больницу, теперь поуспокоился, видать, расслабился, на разговор потянуло — тоже тоскует и ждет ее домой.

На другой день у нас было три урока — заболела учительница. Я собиралась уж домой, но подумала и села писать маме записку, что дома все хорошо, что мы прибрались и ждем ее с Васюткой домой. Свернула ее аккуратно и побежала в больницу, чтоб передать через дежурную, совершенно не надеясь, что позовут маму. Подала в окошечко и не ухожу, жду. Меня оттеснили другие посетители, передают молоко в бутылках да всякие свертки, а у меня только записка. И тут слышу: «Девочка, подойди к третьему окну».

Я ног под собой не чую, бегу, считаю окна с одного конца, с другого, заглядываю.

И вот она, мама! В платочке, в сером больничном халате без пуговок, бинтиком подпоясана, улыбается, что-то говорит, а не слышно. Потом подняла беленький, как полешко, сверток — видно только маленькое сморщенное личико, на котором ничего не разглядеть. Показала и унесла, а сама снова к окну подошла, похудевшая, ласково улыбающаяся. Тогда я набрала побольше воздуха и громко прокричала:

— Мама! Я завтра принесу иголку, нитки и пуговки, — и показала на халат.

Мама рассмеялась, покачала головой и стала махать руками, чтоб я шла домой.

Прибежали мы из школы, а мать за столом сидит, чай с молоком пьет. Она похудела, но вся какая-то просветленная и ласковая, отдохнувшая от домашних дел. Когда мы подошли к ней, погладила каждого, про отметки в школе спросила, а после с улыбкой кивнула на кровать.

На подушке, прикрытый байковым одеяльцем, в платочке, как девочка, спал малюсенький Васютка. Глазки закрыты, вместо бровей темные пуховые полоски, на щечках ямочки, а на носике россыпь беленьких точечек — весь он розовенький, тепленький, очень милый, и от него пахло молочком.

Отец, маленько выпивший, сидел на своей седухе, облокотившись одной рукой на подоконник, другой, как в забытьи, то похлопывал себя по колену, то поглаживал волосы на затылке и смущенно-ласково глядел на мать, на подушку, где посапывал маленький человечек — его младшенький, которому от роду всего неделя, затем находил взглядом нас. Иногда он выходил в ограду, садился на чурбак, неторопливо курил и, облегченно вздыхая, перебирал в уме пережитые тревоги и радости, и то взглядом находил вдали едва видную родную Комасиху, то по-хозяйски заботливо оглядывал дом, самим построенный.

В тот день у нас перебывало много народу: все соседи попроведали, аптекарь Серафим с женой приходили, Бобалиха, а вечером зашли фельдшер Иосиф Григорьевич с Анной Ивановной. Все поздравляли мать и отца с новорожденным, справлялись про здоровье ее и ребенка, оставляли гостинцы и подарочки: детское белье с кружевцами и ленточками, простынки и игрушки, баночки с вареньем или с конфетами, а матери еще то платок на голову, то чулки или ситчик (на фартук или на халат, говорили, только мама наша никогда никакие халаты не носила, все платья да юбки с кофтами).

Первое время мы от Васютки почти не отходили, ждали, когда он откроет глазки или заулыбается во сне, наблюдали, как мать ловко и осторожно перекладывала его, меняла пеленки или купала в деревянном корыте, постелив на дно пеленку, как кормила, и просили подержать его на руках. Слушали, как она рассказывала соседкам про больницу, что разрешилась благополучно, кто из знакомых лежал с нею, чем кормили, как ухаживали. Однажды обход делал главный врач.

— Высокий, красивый из себя, не шибко еще и пожилой, — говорила мать. — Зашел в палату, и тут сестра подала ему ребеночка. Он поднял его, вроде как усадил в большой своей руке, оглядел всех и спрашивает: «Чей это ребенок?» Я сразу узнала своего Васютку. Неловко мне сделалось — самая я в палате старшая, почти уж пожилая, — и давай натягивать на себя одеяло. «Чей ребенок?» — громче переспросил он. «Мой», — говорю. Куда деваться-то? Села на кровати, жду, чего будет. А он: «Вот каких богатырей рожать надо! Пять килограммов! Кровь с молоком! Смотрите! Учитесь. А то все синенькие да зелененькие… в руки взять нечего…» Подошел, отдал мне Васютку, про самочувствие спросил. А я, как освободилась, — ровно в гору поднялась: ничего нигде не болит, отоспалась, отдохнула, теперь бы и домой.

Над кроватью повесили зыбку и занавесили ее легким пестреньким пологом с оборочкой. Мы, как обычно, ходили в школу, учили уроки, делали посильные дела по дому, то по желанию, то по очереди качали зыбку, носили малого на руках. Мама хвалила нас, что учимся хорошо, что с ребенком занимаемся, и почти каждое воскресенье отпускала в кино.

Васютка рос спокойным, веселым и любопытным человечком, ползал по теплому крашеному полу, пускал пузыри и тащил в рот что ни попадет. Весной мы стали носить его на улицу: пока не сошел снег — катали на санках, потом парни смастерили тележку на двух колесах и стали возить братишку