Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

где не нужна

      Подзорная труба[10].

Сравните с этими строками такое четверостишие Дикинсон:

Понятье «Вера» – в ясный День —

Чудесная Находка,

Но тем нужнее Телескоп,

Чем пасмурней Погодка!

Мы вновь убеждаемся, что поэт, в каком бы захолустье времени и пространства он ни жил, никогда не одинок. Он вступает в диалог с другими поэтами – нередко через головы современников обращаясь к далеким предшественникам, с которыми ощущает родство. Как захворавший кот, он инстинктивно находит среди многих трав именно ту целебную травку, которая ему нужна. Так Эмили Дикинсон нашла Шекспира и поэтов-метафизиков, которые укрепили ее и помогли построить свою, совершенно оригинальную, поэтическую систему.

Глава третья. Роберт Фрост

Чтоб вышла песня

Был ветер не обучен пенью

     И, необузданно горласт,

Ревел и выл, по настроенью,

     И просто дул во что горазд.

Но человек сказал с досадой:

     Ты дуешь грубо, наобум!

Послушай лучше – вот как надо,

     Чтоб вышла песня, а не шум.

Он сделал вдох – но не глубокий,

     И воздух задержал чуть-чуть,

Потом, не надувая щеки,

     Стал тихо, понемногу дуть.

И вместо воя, вместо рева —

     Не дуновение, а дух —

Возникли музыка и слово.

     И ветер обратился в слух.

Желтоголовая славка

Ее, наверное, слыхал любой

В лесу, примолкшем к середине лета;

Она поет о том, что песня спета,

Что лето по сравнению с весной

Куда скучней, что листья постарели,

Что прежних красок на лужайках нет

И что давно на землю облетели

Цвет грушевый и яблоневый цвет;

Она твердит, что осень на пороге,

Что все запорошила пыль с дороги;

Примкнуть к терпенью смолкших голосов

То ли не может, то ли не желает

И спрашивает, даром что без слов:

Как быть, когда все в мире убывает?

Вспоминая зимой птицу, певшую на закате

День угасал в морозном блеске.

Я шел домой – и в перелеске,

Где стыла голая ветла,

Почудился мне взмах крыла.

Как часто, проходя здесь летом,

Я замирал на месте этом:

Какой-то райский голосок

Звенел мне, нежен и высок.

А ныне все вокруг молчало,

Лишь ветром бурый лист качало.

Два раза обошел я куст,

Но был он безнадежно пуст.

С холма в дали искристо-синей

Я видел, как садился иней

На снег – но он старался зря,

Серебряное серебря.

По небу длинною грядою

Тянулось облако седое,

Пророча тьму и холода.

Мигнула и зажглась звезда.

Врасплох

И каждый раз, когда порой полночной,

В таинственный и тихий час урочный,

Снег шелестящий, белый снег с небес

Посыплется на голый, черный лес,

Я удивленно, робко озираюсь,

И возвожу глаза, и спотыкаюсь,

Застигнутый врасплох, – как человек,

Который разлучается навек

И со стезей своей, и с белым снегом,

Томимый неисполненным обетом

И не свершив начатого труда, —

Как будто бы и не жил никогда.

Но прежний опыт говорит мне смело,

Что царство этой оторопи белой

Пройдет. Пусть, пелена за пеленой,

Скрывая груды опали лесной,

По пояс снега наметут метели,

Тем звонче квакши запоют в апреле.

И я увижу, как сугроб седой

В овраги схлынет талою водой

И, яркой змейкой по кустам петляя,

Исчезнет. И придет пора иная.

О снеге вспомнишь лишь в березняке,

Да церковку заметя вдалеке.

Шум деревьев

О чем этот шум древесный?

Зачем мы так долго ищем

В разноголосице звуков

Этот шум, этот шепот

Рядом с нашим жилищем?

Радости убаюкав

И повседневный гомон,

Вслушиваемся в окрестный

Шорох листы – о чем он?

Он говорит об уходе,

Он прощаться торопит

Голосом пилигрима.

Но чем безысходней ропот,

Тем корни неискоренимей.

И я клонюсь головою,

Словно дерево кроной,

Видя, как машут ветви,

Слыша шум заоконный.

И я соберусь однажды,

Решусь на шаг безрассудный,

И будут леса угрюмы

И небеса безлюдны,

И будут шуметь деревья,

Как прежде они шумели.

Деревья будут прощаться,

А я уйду – в самом деле.

Тяга земная

Любви коснуться ртом

Казалось выше сил;

Мне воздух был щитом,

Я с ветром пил

Далекий аромат

Листвы, пыльцы и смол…

Какой там вертоград

В овраге цвел?

Кружилась голова,

Когда жасмин лесной

Кропил мне рукава

Росой ночной.

Я нежностью болел,

Я молод был, пока

Ожог на коже тлел

От лепестка.

Но поостыла кровь,

И притупилась боль;

И я пирую вновь,

Впивая соль

Давно просохших слез;

И горький вкус коры

Мне сладостнее роз

Иной поры.

Когда горит щека,

Исколота травой,

И затекла рука

Под головой,

Мне эта мука всласть,

Хочу к земле корней

Еще плотней припасть,

Еще больней.

Остановившись на опушке в снежных сумерках

Я вожжи натянул – и встал;

Чей это лес, я не гадал,

Я лишь смотрел, заворожен,

Как снег деревья заметал.

Мой конь, заминкой удивлен,

Как будто стряхивая