Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

Но, зная, как одно вытекает из другого,

Я сомневался, что вернусь сюда снова.]

Двумя годами позже Фрост посвятил своему другу стихотворение, где обозначает его имя лишь инициалами: «To E. T.». Начинается оно так:

Глаза смежив, я уронил на грудь

Твоих стихов раскрытый белый том:

Как голубь на кладбищенской плите,

Он трепетал распластанным крылом.

Как достоверны первые две строки! Любители поэзии знают, что лучшая поза для чтения стихов – именно лежа на спине: лишь в этом положении можно полностью забыться и перенестись в мир, созданный поэтом.

А какой потрясающий образ в двух последних строках! Раскрытая книга, как птица, трепещущая крыльями, – простая метафора, но «голубь на кладбищенской плите» – символ, бесконечно расширяющий перспективу стихотворения. Голубь – дух, а могильная плита, хранящая память о поэте, – не только книга, но и друг поэта, читающий ее в эту минуту. Образ, как будто взятый из поэзии барокко и доказывающий, на мой взгляд, как чутко Фрост читал английских поэтов-метафизиков.

Мой жребий мне уклад сломать велит,

Когда мы, смолкнув, длимся в речи плит…

(Джон Донн. «Эпитафия для всех»[13]).

Вот стихотворение Фроста целиком.

Э. Т-У

Глаза смежив, я уронил на грудь

Твоих стихов раскрытый белый том:

Как голубь на кладбищенской плите,

Он трепетал распластанным крылом.

Я отыскать тебя хотел во сне,

Хотел договорить с тобою, брат;

Ты был из тех, кто, не боясь судьбы,

Жил как поэт и умер как солдат.

Мы думали, что тайн меж нами нет

И друг у друга нам не быть в долгу;

А получилось так, что я с тобой

Победой поделиться не могу.

Когда ты под Аррасом пал в бою

При вспышках орудийного огня,

Война окончилась лишь для тебя

В тот час; а ныне – только для меня.

А для тебя тот бой еще гремит;

И что мне жалкий фимиам побед,

Когда сказать тебе, что враг разбит, —

И этого мне утешенья нет?

В Англии написано и одно из самых знаменитых стихотворений Фроста «Березы». Поэт, гуляя по лесу, видит согнутые почти до земли березки и вспоминает, как он в детстве «катался на деревьях», – так называлась эта забава, когда мальчишка карабкается на молодую березу до самого верха, пока она не поддастся его весу, – и тогда, наклонившись, плавно спустит его на землю.

Вот концовка этого стихотворения в замечательном переводе Андрея Сергеева:

Я в детстве сам катался на березах.

И я мечтаю снова покататься.

Когда я устаю от размышлений

И жизнь мне кажется дремучим лесом,

Где я иду с горящими щеками,

А все лицо покрыто паутиной,

И плачет глаз, задетый острой веткой, —

Тогда мне хочется покинуть землю,

Чтоб, возвратившись, все начать сначала.

Пусть не поймет судьба меня превратно

И не исполнит только половину

Желания. Мне надо вновь на землю.

Земля – вот место для моей любви, —

Не знаю, где бы мне любилось лучше.

И я хочу взбираться на березу

По черным веткам белого ствола

Все выше к небу – до того предела,

Когда она меня опустит наземь.

Прекрасно уходить и возвращаться.

И вообще занятия бывают

Похуже, чем катанье на березах.

Ровное течение стихотворения в первой части дважды прерывается образами такой яркости и неожиданности, что они, как вспышка ракеты, еще долго не гаснут и освещают все соседние строки.

Но не мальчишка горбит их стволы,

А дождь зимой. Морозным ясным утром

Их веточки, покрытые глазурью,

Звенят под ветерком, и многоцветно

На них горит потрескавшийся лед.

К полудню солнце припекает их,

И вниз летят прозрачные скорлупки,

Что, разбивая наст, нагромождают

Такие горы битого стекла,

Как будто рухнул самый свод небесный.

И еще:

             А раз согнувшись,

Березы никогда не распрямятся.

И много лет спустя мы набредаем

На их горбатые стволы с листвою,

Влачащейся безвольно по земле —

Как девушки, что, стоя на коленях,

Просушивают волосы на солнце…

Такие яркие и запоминающиеся сравнения, подобные драгоценным инкрустациям, мы встречаем, например, в шекспировских трагедиях, у Мильтона, и иногда – у подражавших им романтиков. Фрост вводит их в свои отнюдь не героические сюжеты, где они вдвойне неожиданны и очень эффектны.

Есть и нечто таинственное в поэзии Фроста. За простым, прозаическим сюжетом скрывается многозначное, многослойное содержание. Раньше я воспринимал «Березы» как метафору творчества. Тяга высоты, карабканье на самую верхушку дерева – творческий порыв, но возвращение на землю неизбежно, и обе эти фазы желанны, потому что все время дышать воздухом высоты невозможно. «Прекрасно уходить и возвращаться…»

Но недавно я почувствовал и еще один возможный смысл. Береза – это юная девушка, а своеволие мальчишки, который хочет «кататься на березах», – это то, что раз и навсегда меняет ее судьбу. Многозначительна фраза: «А раз согнувшись, березы никогда не распрямятся…» И мы слышим вздох поэта о роковой природе любви, которая творит и губит, о юности, которая уходит безвозвратно.

И мне вспомнилось другое знаменитое стихотворение Фроста: «Nothing gold can stay» («Все золотое не вечно»). Это тоже стихотворение о юности, о той самой «свежести чувств» (А. Ахматова), которая неизбежно уходит.

Все золотое зыбко

Новорожденный лист

Не зелен – золотист.

И первыми листами,

Как райскими цветами,

Природа тешит нас —

Но тешит только час.

Ведь, как зари улыбка,

Все золотое зыбко.

Может быть, я и «вчитал» в «Березы» этот смысл, а может быть, и нет. Как-то раз Фрост сказал о «Другой дороге»: «Это непростое стихотворение, очень непростое» («It’s a tricky poem, very tricky»). То же самое он мог бы сказать и о «Березах».

Итак, по крайней мере, два из самых известных, хрестоматийных стихотворений Фроста были написаны в Англии: «Другая