Пятый телохранитель. Часть 4 - Анна Вэйли

горели так, что майка касалась кожи как наждачная бумага, а на лбу, прямо по центру, красовалась белая полоса от шляпы, которую я надевала через раз, и теперь мое лицо выглядело так, будто на нем нарисовали зебру.

Я стояла перед маленьким зеркалом в своей комнате и разглядывала масштаб катастрофы. Кожа на носу шелушилась хлопьями, плечи покрылись мелкими пузырьками, а щеки приобрели оттенок, который в палитре красок назывался бы — вареный рак.

— Мне нужен крем, — объявила я вслух, обращаясь к иконе в углу. Икона промолчала.

Нужного крема у меня с собой, разумеется, не оказалось. Он остался в Москве, потому что я собиралась за двадцать минут и думала о внешнем виде, но не о защите от солнца. Тьфу. Надеюсь, Виталий Петрович хотя бы пользуется моим феном по назначению.

Я вышла на веранду и села в кресло с таким стоном, что Лидия оторвалась от вязания и посмотрела на меня с тревогой.

— Деточка, ты красная вся. Сгорела?

— Я сгорела, обуглилась и рассыпалась пеплом. Посмотрите на мой нос. Я похожа на Деда Мороза летом.

Лидия усмехнулась и отложила спицы.

— У Зины должен быть какой-то крем, подожди. Зина!

Зинаида Павловна принесла из кухни жестяную баночку с крышкой, на которой было написано про детский крем и нарисована ромашка. Баночка выглядела так, будто ее произвели при Брежневе и с тех пор она стояла на полке, ожидая своего часа.

— Вот, деточка. Ромашковый, от всего помогает. И от ожогов, и от комаров, и от обветривания. Я им сорок лет пользуюсь.

Последнее меня знатно напугало, но проверить дату изготовления под ее грозным взглядом я не решилась. Открыла крышку. Густой белый крем пах ромашкой и чем-то аптечным.

— Спасибо, — забрала я баночку и понесла к себе.

В комнате стянула майку и попыталась намазать плечи сама. Как ни крутилась, как ни выворачивала руку, лопатки оставались недосягаемыми, кожа на спине горела и просила о помощи. Одна я тут точно не справлюсь.

— Артем! — позвала я через стену.

За стеной помолчали, потом зашуршали шаги, и он постучал в дверь.

— Можно?

— Нужно. Заходи.

Он вошел и остановился на пороге. Я сидела на кровати спиной к нему, в одном лифчике, с красными плечами и облезающим носом.

— Ермолова, — протянул он. — У тебя вся спина в пузырях. Ты когда-нибудь слышала про солнцезащитный крем?

— Лебедев, я слышала про солнцезащитный крем, про шляпу и про тень. Я про все это слышала. А также слышала, как ты назвал меня грибком, когда я эту шляпу надела, после чего я ее сняла. Выводы делай сам.

— То есть это моя вина.

— Целиком и полностью. Поэтому мажь, — протянула я ему баночку через плечо. — Спина, лопатки, и чтоб без комментариев.

— Ромашковый, — прочитал он на крышке. — Зинаида Павловна одобрила?

— Зинаида Павловна им сорок лет пользуется и выглядит прекрасно.

Он хмыкнул, и я услышала, как он откручивает крышку и набирает крем на пальцы. Потом его руки легли мне на плечи, и я зашипела. Даже самое легкое прикосновение к обгоревшей коже обжигало.

— Тише, — ослабил он нажим до почти невесомого. — Потерпи.

— Легко тебе говорить, у тебя кожа как у крокодила. Ты вообще сгораешь?

— Я на плацу маршировал в июле, Ермолова. Я уже давно перегорел.

— Как провод, — фыркнула я.

Его пальцы начали двигаться, осторожно, медленно, мягкими круговыми движениями. Там, где кожа шелушилась, он обходил стороной. Там, где она еще оставалась целой, задерживался чуть дольше. Прохладный крем впитывался, жжение отступало, а я выдохнула и закрыла глаза.

— Ниже, — попросила я.

Его ладони опустились по спине, от плеч к лопаткам. Большие пальцы прошли вдоль позвоночника, и ромашковый крем ложился на горящую кожу прохладной волной. Его теплые осторожные руки двигались так бережно, так сосредоточенно, будто он запоминал каждый позвонок, и мне захотелось плакать. От того, как он это делал. От этой бережности, которой я в нем раньше не видела, или видела, но боялась назвать.

— Еще ниже, — голос вышел тихим.

Его руки прошли по пояснице, по бокам, пальцы скользнули по ребрам. Я слышала, как меняется его дыхание за моей спиной, как оно становится глубже и медленнее. Сидела с закрытыми глазами и боялась пошевелиться, потому что если бы повернулась, если бы посмотрела на него, эта бережность превратилась бы в жар, а бережность мне сейчас была нужнее.

Он закончил. Его руки задержались на моей пояснице, потом поднялись, и я почувствовала, как он кончиками пальцев осторожно убирает прядь волос с моей спины.

— Все, — голос у него был хрипловатым.

— Спасибо.

— Пожалуйста, Ермолова. В следующий раз надевай шляпу, даже если я назову тебя грибком.

— Ты больше так не назовешь.

— Почему?

— Потому что я тебя закопаю в грядку, и Зинаида Павловна сверху морковку посадит.

Он тихо рассмеялся мне в затылок, и от его дыхания на моей шее у меня по рукам побежали мурашки.

— Алиса, — тихо позвал он.

— Что?

— Ты знаешь, что ты красивая?

— Лебедев, у меня нос как у клоуна, полоска от шляпы на лбу и я облезаю хлопьями. Это твое представление о красоте?

— Да, — ответил он. — Я смотрю на тебя каждый день. И каждый раз мне от тебя крышу сносит, с каждым днем хуже.

Я не обернулась, потому что у меня намокли глаза, а Ермоловы в присутствии чужих слезам по щекам катиться не позволяют. Протянула руку назад, и он взял ее. Его теплые пальцы, пахнущие ромашкой, переплелись с моими.

— У тебя ухо красное, — заметил он. — Опять скажешь, что от жары?

— От ожога, Лебедев. У меня весь организм красный. Ты сам только что видел.

— Видел, — подтвердил он, и от того, как он это произнес, у меня загорелись уже оба уха.

Я промолчала, сжала его пальцы крепче и слушала, как он дышит мне в затылок. Ромашковый крем медленно впитывался в мою горящую кожу, но облегчения рядом с Артемом не приносил.

Глава 13

На следующий день наша веселая компания — или, проще сказать, банда похитителей — уехали в Серпухов. Зинаида Павловна к внучке, Лидия с ней за компанию. Оставили записку, кастрюлю холодной каши и дом в