Пятый телохранитель. Часть 4 - Анна Вэйли

— Есть хочу, — посмотрела я на кашу с выражением человека, которому предложили есть старые обои.

— Суп сварим, — откликнулся Артем из-за моей спины.

Я обернулась. Он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку, босой, в спортивных штанах и футболке. Руки скрещены на груди, взгляд ленивый. И от этого ленивого домашнего Артема у меня вело голову сильнее, чем от Артема в костюме, потому что костюм был броней, а спортивные штаны — капитуляцией.

— Ты умеешь варить суп? — удивилась я.

— Умею варить суп, кашу и тушенку с макаронами. Это весь мой репертуар, но суп в него входит.

— Суп из чего?

— Из того, что есть. Картошка, морковь, лук, вода, соль. Все, что нужно нормальному человеку.

— А ненормальному?

— Ненормальному нужно оливковое масло и десертная карта. Но ненормальный потерпит.

Кухня Зинаиды Павловны была маленькой, тесной и жаркой. Газовая плита с тремя конфорками, одна из которых зажигалась только с третьей попытки. Потемневшая от времени разделочная доска, три тупых ножа, кастрюли, сковородки и поварешка с погнутой ручкой.

Артем встал к плите. Я замерла рядом и уставилась на него. Кухня была настолько маленькой, что «рядом» означало плечо к плечу, и если кто-то из нас поворачивался, то задевал другого локтем, бедром или рукой.

— Чисти картошку, — распорядился он. — Четыре штуки, крупных. Показать как?

— Сама знаю, как чистить картошку, — огрызнулась я. — Одной лентой, как Мария у нас дома.

— Когда ты успевала за ней смотреть? Сидела с ней, пока изображала голодовку из-за перебора калорий?

— Это была осознанная детокс-программа, а вовсе не голодовка.

— Картошку чисть, осознанная.

Я чистила. Артем стоял рядом и нарезал лук, его руки двигались и нож в пальцах выглядел продолжением руки. Я смотрела на его пальцы и вспоминала, как вчера они скользили по моей спине с ромашковым кремом. Криво порезала картошку. Он, разумеется, заметил.

— Кубиками, Ермолова. А это рубленая абстракция.

— Это кубики.

— Это Пикассо. Кубики ровные, одного размера, чтобы варились одинаково. Давай покажу.

Артем встал за мной, положил свою ладонь поверх моей на ноже и повел. Его грудь прижалась к моей спине, подбородок оказался у моего виска, пальцы лежали на моих, и нож прошел через картошку ровно, как по линейке. Аккуратный белый кубик упал на доску.

— Вот так, — его дыхание шевельнуло волосы на моем виске.

— Поняла, — буркнула я, чтобы не выдать волнения.

Он не отодвинулся. Стоял за мной и смотрел, как я режу второй кубик и третий, и его теплое тело было так близко, что я чувствовала каждый его вздох спиной. Мне хотелось откинуть голову ему на плечо и послать картошку к черту, но суп нужно было сварить, и я держалась.

Артем отступил. Вернулся к плите и поставил воду. Кухня наполнилась паром, стало еще жарче. Его футболка потемнела на спине от пота, а я резала кубики и косилась на темную полоску между лопаток.

Суп закипел.

— Картошку клади, — велел Артем.

— Подожди. Я хочу сначала морковь кинуть, она, вроде, варится дольше.

Он повернулся ко мне. Я стояла с морковкой в одной руке и ножом в другой.

— Ермолова. Я этот суп варил в казарме на тридцать человек. Картошку первой, она задает густоту.

— Морковь переварится и потеряет цвет.

— Это суп, а не выставка импрессионистов. Клади картошку.

— Я положу морковь первой, и мы посмотрим.

Мы стояли в тесной кухне, уставившись друг на друга. Он с поварешкой, я с морковкой. Кастрюля булькала между нами, пар поднимался к низкому потолку. Мне нравился этот нелепый спор о порядке овощей в чужой кастрюле, хотя казалось, что никто из нас понятия не имел, что именно мы делаем.

— Одновременно, — предложила я. — Компромисс.

Его бровь приподнялась.

— Ладно. Одновременно.

Я бросила картошку и морковь в кипящий бульон разом, а потом принялась танцевать нечто вроде победного танца. Артем прикрыл лицо ладонью и покачал головой.

— Теперь лук. Обжарь на сковородке, масло видел на верхней полке.

Я потянулась, встав на цыпочки, но кончики пальцев едва доставали до бутылки. Артем шагнул ко мне и потянулся сам, через мое плечо. Его тело прижалось к моему сзади — грудь, живот, бедра. Рука прошла мимо моей щеки, он снял бутылку с полки. Я стояла, зажатая между ним и мебелью, чувствуя его тепло и запах дезодоранта, который мне даже нравился.

— Масло, — произнес Артем мне в ухо. И не отодвинулся.

— Спасибо, — ответила я. И не повернулась.

Мы стояли так несколько секунд. Кастрюля булькала, пар поднимался, но весь мир сузился до его тела за моей спиной и бутылки масла, которую я сжимала в руке так, будто от нее зависела моя жизнь.

Потом он отступил. Я выдохнула и повернулась к сковородке. Мы оба делали вид, что ничего не произошло, и оба понимали, что лжем себе.

Я жарила лук, от него и жары у меня текли слезы. Артем помешивал суп, наши локти то и дело сталкивались.

— Не пережарь, — заглянул он в мою сковородку. Для этого ему пришлось наклониться через мое плечо, его щека оказалась рядом с моей, и я чувствовала его щетину на своей скуле. — До золотистого, а не до коричневого.

— Я вижу.

— Ты плачешь. Тебя суп обидел?

— Это пот, Лебедев. Тут смертельно жарко.

Он протянул руку и вытер мне слезу с щеки. Его теплый большой палец медленно прошелся по скуле, потом проследовал по виску и заправил прядь волос за ухо. Лицо Артема было в десяти сантиметрах от моего, и в его темных серьезных глазах я прочитала ровно одно намерение.

Он наклонился. Его губы коснулись моих — мягко, медленно и так желанно. Я вцепилась свободной рукой в его футболку, а второй все еще держала лопатку над сковородкой.

— Лук горит, — прошептал он мне в губы.

— Твою ж… — рванулась я к сковородке. Лук дошел до темно-золотистого, балансировал на грани, но до коричневого не потемнел. Я сняла сковородку и перевела дух.

— Контроль, Ермолова, — ухмыльнулся Артем. — Контроль — основа кулинарии.

— Ты меня поцеловал, когда я жарила лук. Это саботаж, а вовсе не контроль.

— Это мотивация.

— Мотивация — это когда целуют после. А когда во время — это диверсия.

— Запомню