Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

смотрит презрительно, щурит глаз, косится на трын-траву: поверь – убивали сто тысяч раз, нормально, фигня, живу. Считаюсь в собесе лихой казак, бедовая голова. А Зло всё не может закрыть рюкзак, запутавшись в рукавах. Слегка долговязо, слегка больно́. Позорище, а не жуть. Плетётся, с грехом пополам, оно на улицу, к гаражу.

Иван не пытается скрыть восторг, что свойственно молодым. Беснуется запад, горит восток, на севере тают льды. Сбивает до крови шаман ладонь, качая туман

во рту. Из чёрной дыры вылезает хтонь, из белых снегов – шатун. Вселенные мимо плывут – не счесть, рождаются города.

Но Зло намекает: пора поесть. Кивает Ванюша: да. Кидают монетку, берут такси, хоть вроде и ни к чему. Сидят вон в каком-нибудь KFС, в каком-нибудь там «Му-му», болтают о сне, выбирают снедь.

И в сумраке, как в плаще, уходит последний Иван умнеть. Зачем приходил вообще? И Зло возвращается в отчий дом. Кричит на болоте стерх. Пожалуй, продолжится бой. Потом. Никто не одержит верх.

Люди

А Серёга – тату на предплечье, в ушах «Кино» – сторонится людей, интроверт, меланхолик, сноб. В подмосковном районе прописан уже давно. Здесь он в школе учился. Серёга здоровый лоб. Дом, работа, компьютер, от прочих забот уволь. На работе в Серёгу две сметчицы влюблёны.

Безответно. Чего тут поделать – Сергей вервольф. В полнолуние хвост серебрится в лучах луны.

На паркете с утра отпечатки волчиных лап. В воспалённых глазах кровеносных сосудов сеть. Насовсем человеком? Простите, но стимул слаб.

Волк гораздо свободней, к тому же умеет петь. Петь о тех временах, когда тысячу лет вперёд все полюбят высокие звёзды и станут лес. Соберётся на тёмной опушке лесной народ, позовут менестрелей, кудесников, поэтесс. Может, даже напьются на радостях – лес поймёт. Дом, работа, компьютер – не то, зарасти травой. И мечтает Серёга, и пахнет, как дикий мёд. И гадают соседи, откуда им слышен вой.

Джим зевает. Не выспался, значит. Хеллоу, Джим. Познакомился вечером с Лу, целовал её. Джимми носит пацифик, шикарен, непостижим. Собирается летом отправиться на каньон. По утрам Джимми бегает, в ухе блестит серьга. Сколотили с ребятами группу «Хромой койот». Иногда выступают по барам,

по четвергам. Небольшие проблемы с полицией – Джим учтёт. Разговорами Джим окружающий люд достал – разговоры о звёздах, созвездиях, небо, скай. Только Джимми пришелец, в шкафу у него портал, а на заднем дворе звездолёт, он в чехле, пускай. Звездолёт на ходу. Пригодится ещё, ну вдруг. Парень гладит обшивку. У трапа растёт тимьян. Дозвонился до Джима вчера с Бетельгейзе друг. Джимми слова плохого не выронил про землян. Обещал, что потом, через тысячу долгих лет или больше (покажет космический аудит), обязательно вышлет – придумает как – билет. От концерта дружок не отвертится, навестит.

Это кот, он случайно в рассказе, роскошен, рыж. Кот случайно зашёл, кот умеет ловить мышей.

А вот это Софи. У Софи за окном Париж, на столе круассан, потому что опять клише. Не способна Софи позаботиться ни о ком, хотя, кажется, в первую очередь о себе. Она просто отлично летает под потолком. Замечательный вид открывается на Тибет.

Для Софи не духи наливаются во флакон – водопады, моря плюс течения горных рек.

А ещё есть Ли Чао – на крыше гостит дракон. А ещё есть весьма подозрительный имярек, утверждающий – пушки и бомбы слабее лир, чтоб бродить по вселенным – не нужен дверной проём. Через тысячу лет они точно излечат мир от чумы. От войны. Получается, доживём.

Хугин

Хугин проснулся. Собрался с духом. Лапа чесалась, крыло болело. Кроме того, по последним слухам, люди ругают богов за дело: лишь бы им пьянствовать, дебоширить, что в голове у бессмертных – ветер.

Ну не ведут себя, как большие. Ходят, ругаются. Просто дети.

Хугин слетел с заскорузлой ветки. Раньше он даже летал прямее. Во́роны в этих краях нередки, только не все говорить умеют. Чуть не спугнул молодую кошку (то же богиня? Из наших, что ли?).

И постучался потом в окошко к местному слесарю дяде Толе. Толя страдал, как борец за веру или за правду.

За правду сильно. Повод – проклятые лицемеры точно не видели Иггдрасиля. Норн и валькирий.

А слесарь видел: в детстве, во сне, далеко на юге.

Словно привыкший любить родитель, к Толе теперь прилетает Хугин:

– Глупый ты, Один, зачем ты, Один, ставишь смесители, чинишь течи. Я вон к тебе при любой погоде, тоже давно, извини, не птенчик. Где мёд поэзии, где всё это? Где твоя мудрость со славой вместе?

Толя скормил ему три паштета, десять котлеток, сосиску в тесте.

Ворон смеётся в лицо фортуне, проигнорировав сыр

из Польши. Помнит сантехник – ещё был Мунин, значит, еды надо вдвое больше.

Ночь на дворе. Улетает птица – Толик не спит половину ночи, курит, признаться до слёз боится – к ворону слесарь привязан. Очень. Вдруг он замёрзнет, а вдруг мальчишки камнем запустят, удрав из класса. Может, в красивой и умной книжке есть руководство

для бывших асов? Господи, полная чушь, конечно. Экий вы, батенька, неврастеник. Слесарь застенчивый, как подснежник. Разве он викинг? Ему бы денег, бросить работу и жить на даче. Слева соседка – почти наяда. Толя мужик, потому не плачет.

Тень Иггдрасиля ложится рядом.

Слесарь становится тише мыши. Грязная роба висит

на стуле.

И напоследок сантехник слышит карканье ворона, звон сосулек.

Город от жутких морозов стынет. Снова зима, а зима такая.

Толик сидит на краю пустыни. В Асгарде трубы

не протекают.

Марта

Почему всё так плохо, Марта?

Завтра в городе карнавал.

Они праздновать станут, Марта, день квадратного колеса.

Они ходят, как тени, Марта, и воруют мои слова.

У них тонкие злые руки, у них кукольные глаза.

И они голосуют «за».

Завтра в городе фейерверки, соберётся весёлый люд.

Будут сладости, будут танцы, много слипшихся потных тел.

Чтобы я ни сказал им, Марта, они тотчас же переврут.

И потом распинайся, Марта, что другое сказать хотел

(не касайся запретных тем).

Почему всё так страшно, Марта?

Завтра в городе маскарад.

Ты представь себе только, Марта, они станут рыдать под блюз.

Я сменил распорядок, Марта (Что б на это сказал Сократ?),

не стреляю сквозь дымоходы и не ем незнакомых блюд

(зато ты говоришь «люблю»).

Марта, ты ведь должна про порох, помнишь, Марта, очнись, балда.

Про луну, про оленя с вишней (а какой потом был компот).

И вернуть бы всё это, Марта, но мы разные города,

и пока дорогой Всевышний не придумал нам телепорт

(но клянётся который год).

Почему всё так глупо, фрау?

Я выращиваю цветы.

Они враз раскупают розы для покойников и невест.

Завтра в городе будет праздник всепрощающей доброты.

Будет здорово, будет славно, но сначала пройдёт процесс

(они просят, чтоб я воскрес).

Мне спокойно писать об этом в предрассветные полчаса.

Я всегда был слегка поэтом, самой белой из всех ворон.

Я пишу тебе, фрау Марта. Постарайся мне не писать.

До свиданья.

Садовник Мюллер. Бывший, как говорят, барон.

(И вот тут раздаётся звон.)

Барон

Барон, чего так долго нет вестей?

Вы улетели на воздушном шаре. Надеюсь, не сгорели Вы в пожаре, а мало ли – при Вашей доброте.

Надеюсь, сель, цунами, западня не оказались страннику преградой. Освоились, живёте где-то, рады, возможно, вспоминаете меня.

А как у нас? Дела пошли на лад. Не то чтобы отлично, но нормально. Вчера паркет перестелили в спальне. Аббат зануда, Марта родила.

Под вечер в городском саду оркестр: рыдают скрипки, флейты и тромбоны. Слетаются напудренные бонны, сидячих часто не хватает мест.

А если знаменитость – то аншлаг, порой стоячих

не хватает даже. Я стал ещё морщинистей и старше, и я по Вам скучаю как дурак. У Вас поди луна и дымоход, леса, олень с вишнёвыми рогами.

Нет, я не сплю, я медленно моргаю, мерещатся Иисус и Дон Кихот. Поскольку разве не было у них

помощников, друзей, оруженосцев? Когда нам снова встретиться придётся, я повторю – хозяин, Вы не псих.