Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

но этот поцелуй жжёт, как искра, попавшая на сухую траву. Открываю рот, чтобы сказать что-то ещё, но он уже целует по-настоящему. Глубоко, жадно, с языком. От него пахнет мятой и дымом, и тону в этом запахе, как в омуте. Внутри разрывается что-то — столько лет запретов, правил, «нельзя», «неудобно», «что подумают». А здесь — можно. Всё можно.

Руки сами обхватывают его за шею, пальцы запутываются в мокрых волосах — они мягкие, чуть вьющиеся на концах. Он стонет — тихо, низко, и этот стон отдаётся во мне, как удар тока, как разряд, проходящий от макушки до пяток. Целует мою шею, спускается к ключицам, и запрокидываю голову, позволяя ему делать всё, что он хочет. Простыня сбилась подо мной, пижама сползла с плеча, и не пытаюсь её поправить.

— Скажи, что хочешь меня, — шепчет он, не отрываясь от моей кожи. Его губы скользят по ключице, по яремной ямке, и каждый поцелуй — как маленький огонь.

— Хочу, — выдыхаю, и голос ломается. — Хочу тебя. Пожалуйста. Пожалуйста, Яр.

Он расстёгивает пуговицы на моей пижаме — одну, вторую, третью. Пальцы толстые, неуклюжие, он торопится, и от этого становится ещё жарче. Ткань скользит с плеч, обнажая грудь, и не пытаюсь её удержать. Он касается губами моей груди — сначала одной, потом другой — и выгибаюсь дугой, вцепляюсь в его волосы, чтобы не закричать. Внутри всё пульсирует, низ живота тянет, между ног становится влажно и горячо.

— Тише, — шепчет он. — Мы одни. Никто не услышит.

Но не могу молчать. Из горла вырываются стоны, хрипы, всхлипы. Забыла, когда в последний раз так чувствовала. С Антоном было скучно — он делал всё по расписанию, как по инструкции. С Денисом — механически, без души. С Игорем из налоговой — вообще как на приёме у гинеколога, быстро и без удовольствия. А здесь — огонь. Жар. Живот скручивает, между ног пульсирует, мокрая, хочу его внутри, сейчас, немедленно. Хватаю его за рубашку, тяну на себя, пуговицы трещат и разлетаются в стороны.

— Яр, — выдыхаю. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Глаза — алые, но в них столько нежности, что перехватывает дыхание. Его грудь обнажена, смуглая кожа, рельефные мышцы, шрамы — старые, белые, как паутина. Он тяжело дышит, и вижу, как бьётся жилка у него на шее.

— Не сейчас, — говорит он, и голос севший, хриплый. — Не здесь. Не во сне. Когда проснёшься и сама захочешь — в реальности. Я приду.

— Нет, — хватаю его за плечи, ногти впиваются в кожу. — Сейчас. Я хочу сейчас. Ты обещал исполнять желания. Я загадываю. Сейчас.

— Ты хочешь, потому что это сон, — он отстраняется, и чувствую холод на месте его губ. Потом накрывает меня одеялом — заботливо, почти нежно. — Не боишься во сне. А проснёшься — испугаешься. Я не хочу, чтобы ты боялась. Я хочу, чтобы ты выбрала меня сама, наяву. С открытыми глазами. Без тумана пограничья.

Он встаёт с кровати. Поправляет разорванную рубашку — бесполезно, пуговиц нет. Проводит рукой по волосам, откидывает прядь со лба. Сижу на постели, полураздетая, дрожащая, злая и возбуждённая до боли. Внизу живота пульсирует так сильно, что не могу пошевелиться.

— Ты обещал исполнять желания, — говорю, и голос звенит от обиды. — А не в сны лезть и дразнить!

— Твоё желание было — испытать страсть без обязательств, — он улыбается, но улыбка выходит кривой. — Я дал тебе пробу. Бесплатный образец. Если понравится — приходи за добавкой.

— Ты... ты... — не могу подобрать слова. Слёзы подступают к горлу — от бессилия, от желания, от того, что он прав.

— Спокойной ночи, Алиса, — он исчезает. Просто растворяется в воздухе, оставляя после себя запах дыма и мяты и горькое послевкусие несбывшегося.

Падаю на подушку и закрываю глаза. Ожог на запястье горит алым.

Глубокой ночью, в два часа, просыпаюсь от того, что простыня сбилась в комок, пижама расстёгнута на три пуговицы, а между ног пульсирует так сильно, что не могу пошевелиться. Внутри всё горит, мышцы напряжены, дыхание сбитое. Лежу, смотрю в потолок, на проектор звёздного неба, и пытаюсь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле.

— Это был сон, — говорю вслух. — Просто сон.

Но тело помнит. Тело помнит его пальцы, его губы, его язык на моей шее, его дыхание на своей груди. Провожу рукой по животу — кожа горячая, чувствительная, покрытая мурашками. Пижама мокрая от пота. Ожог на запястье светится ярко-алым, как никогда, пульсирует в такт моему сердцу.

— Чёрт, — шепчу. — Чёрт-чёрт-чёрт.

Встаю с кровати. Ноги дрожат, в паху тяжело и влажно. Иду в ванную, не включая свет — луны достаточно. Ополаскиваю лицо холодной водой, потом шею, потом запястья. Холод обжигает, но не тушит тот жар, что разгорается внутри. Смотрю в зеркало — зайчик на пижаме смотрит на меня с укором. Зрачки расширены, как после наркоза, губы припухшие, щёки горят алым румянцем. Выгляжу как женщина, которую только что любили. Но меня не только что. Это был сон. Всего лишь сон.

— Ты сошла с ума, Алиса, — говорю отражению. — Хочешь демона. Хочешь того, кто вылез из печной вытяжки.

Возвращаюсь в спальню, перестилаю простыню, застёгиваю пижаму на все пуговицы. Забираюсь под одеяло, натягиваю до подбородка. Но сон не идёт. Ворочаюсь с боку на бок, считаю овец, молюсь (хотя не верю в бога). Бесполезно. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его лицо. Его алые глаза. Его руки на моём теле.

В три часа ночи сдаюсь. Встаю, натягиваю халат поверх пижамы и иду на кухню. Пол под ногами холодный — забыла тапочки. Ноги мёрзнут, но внутри всё равно жарко.

Захожу на кухню и замираю.

Яр сидит за столом. Пьёт чай из моей любимой кружки (с надписью «Ты меня бесишь»). Он переоделся в свою льняную рубашку — другую, белую, сухую — и чёрные брюки, но босиком, как всегда. Волосы растрёпаны, глаза янтарные — спокойные, тёплые. На столе перед ним стоит вторая кружка, дымится. Для меня.

— Хорошо спалось? — спрашивает, не поднимая головы.

Смотрю на него. На его ухмылку. На кружку в его руке. На расстёгнутую пуговицу на груди, за которой видна смуглая кожа и шрамы. На босые ступни, припорошенные мукой — он, кажется, рылся в