Опрокинутый тыл - Генрих Христофорович Эйхе

помпой (почетные караулы, парады, банкеты с речами о «вечной дружбе России с союзниками» и т. д.). Ведь особенно радовало сердце омских главарей то, что он категорически высказал «горячую готовность» помочь всеми ресурсами Англии.[97]

Сложнее складывались отношения у Иванова-Ринова с представителями другой великой державы – Франции.

В телеграмме атамана Забайкальского казачьего войска полковника Зимина, посланной им 24 сентября 1918 г. Иванову-Ринову как военному министру, говорилось: «Начальник французской военной миссии майор Ирвинг обратился ко мне с просьбой от правительства французской республики формировать из добровольцев Забайкальского казачьего войска отряд особого назначения для военных действий под общим руководством и ответственностью главного уполномоченного французской республики по военным делам в России для защиты от большевиков и немцев».[98]

Сообщение Зимина заслуживает внимания как доказательство того, что еще один член «сердечного согласия», а именно Франция, пытался также обзавестись «своим атаманом» в развертывавшейся между «союзниками» борьбе за захват восточной окраины России.[99][100]

В качестве «союзника России» выступала и Япония. Как бы там ни было, омскому правительству приходилось считаться и с нею. С первых дней высадки японского десанта во Владивостоке империалисты Японии вели себя полноправными хозяевами, наводняя край своими войсками, официальными и тарными агентами. Уже 12 октября 1918 г. в Чите появилась японская военная миссия генерала Мутто, а 13 октября часть этой миссии во главе с майором Микэ выехала из Иркутска в Омск.

Собственно говоря, то не была миссия в обычном понимании этого слова: кроме многочисленных офицеров в Иркутск прибыл также вооруженный отряд в 300 штыков при 3 орудиях. После встречи с Мутто Иванов-Ринов послал Омску пространную шифровку, примечательную во многих отношениях. Японцы учинили белогвардейцу форменный допрос «по всем статьям»: состав и прочность правительства, сколько в Сибири социалистов, их влияние, цель его поездки и т. д. Интересовали их особенно военные вопросы: состояние армии, ее снабжение, когда будет восстановлен фронт под Самарой и т. д. Попытки Иванова-Ринова представить положение белой Сибири в радужных красках провалились полностью. Японцы оказались прекрасно осведомленными обо всем, даже в подробностях отправки войск на фронт против Красной армии. Интерес для нашего исследования представляют заявления Иванова-Ринова, что самарский фронт будет восстановлен приблизительно через месяц, а Пермь будет взята не позднее двух недель, как только на фронте сосредоточится Средне-Сибирский корпус, находящийся в пути уже по ту сторону Урала.[101]

Мутто заявил, что «большие препятствия выступлению японцев в России оказывает Америка», но что посланная в Омск группа офицеров имеет целью ознакомиться с положением и в случае нужды будет вызвана «реальная помощь».[102]

На следующий день в Иркутск прибыл председатель совета министров Омска Вологодский, возвращавшийся из Владивостока после совещания с представителями союзников по вопросам снабжения. Мутто задавал ему те же вопросы. Новым был лишь вопрос о взаимоотношениях с Хорватом. «Судя по тону и характеру вопросов, – писал Иванов-Ринов, – генерал Мутто к прочности нашего положения относится, по-видимому, скептически».[103]

По случаю прибытия Вологодского состоялся парад и официальный обед. Присутствовали представители иностранных миссий и консулы. Не было только японцев, и неслучайно: они тут же снова показали омским белогвардейцам свое истинное лицо союзников. Случилось так, что на ст. Харанор встретились обычный воинский поезд с японскими солдатами, направляющимися в Верхнеудинск, и экстренный поезд военного министра сибирского правительства командующего Сибирской армией генерала Иванова-Ринова. Русский начальник станции, вполне естественно, отправил в первую очередь литерный поезд «члена правительства», что вызвало недовольство японцев, без долгих разговоров избивших станционного дежурного до полусмерти. Все, что мог сделать столь высокий чин «русского правительства», свелось к тому, что была послана телеграмма соболезнования начальнику станции и послан протест начальнику 7‐й японской дивизии, который обещал произвести расследование, на чем дело и закончилось.

Другой, не менее знаменательный случай произошел с самим Ивановым-Риновым. В целях поднятия авторитета омского правительства и чтобы иметь под руками надежную вооруженную силу, он решил ехать из Иркутска во Владивосток с целым пехотным полком, состоящим «преимущественно из интеллигентов». Но чтобы это сделать, надо было испросить предварительно разрешения союзников (хотя речь шла о русской территории, «законной властью» над которой считало себя омское правительство), притом не вообще кого угодно, а именно главнокомандующего японского генерала Отани. Разрешение дано не было. Тогда Иванов-Ринов сам адресовался еще раз к тому же Отани с уведомлением, что во Владивосток с ним следует уже не полк, а всего три роты солдат в качестве охраны. На это последовал ответ, что такой большой охраны брать с собой не к чему, а разрешается иметь всего взвод пехоты. То была уже вторая пощечина белогвардейскому министру и командарму. Только после жалобы Иванова-Ринова и вмешательства представителей Англии и Америки удалось получить разрешение на проезд трех рот в качестве символа власти Временного сибирского правительства.[104]

Мы привели эти эпизоды не просто в качестве примеров грубого и наглого хозяйничанья японцев на русском Дальнем Востоке. Число таких примеров можно было бы еще увеличить, но в этом нет никакой надобности. Все они были не чем иным, как отражением борьбы, которая как раз в это время шла по основному вопросу: кто же из интервентов будет играть на Дальнем Востоке и в Сибири главенствующую роль. Решался этот вопрос «высокой политики» не галантным обращением с белогвардейскими министрами и генералами, а в столицах держав Антанты, на совещаниях Союзнического совета в Париже и Лондоне. Меньше всего зависело решение его от сибирских контрреволюционеров, если даже эти последние и называли себя всероссийским правительством.

Вместе с тем надо отметить, что среди членов правительства также шла борьба по этому же вопросу: на кого же ориентироваться, поскольку всем им было ясно, что собственными силами победить Советскую республику невозможно. Присутствие в Иркутске генерала Мутто послужило поводом для попытки выработать общую единую ориентировку, но ничего из этого не получилось. Выявились крупные расхождения, прежде всего по вопросу о продвижении японцев. Вологодский и член правительства Гинс считали желательным возможно глубокое – вплоть до Урала – продвижение их и в этом духе пытались договориться уже во Владивостоке. Иванов-Ринов высказался против, доказывая, что продвижение японцев мало что даст для фронта, а приведет только к увеличению влияния Японии, явится своего рода поощрением ее захватнической политики. «Командарм полагает, – сказано в шифровке его единомышленникам в Омске, – что японцы не рискнут на вмешательство, не соответствующее международному праву. В этом направлении он будет вести политику во Владивостоке, рассчитывая противопоставить стремлениям японцев других союзников».[105]

Мысль играть на противоречиях между державами Антанты и пытаться использовать борьбу между ними для достижения своих целей встречается не раз в обширной переписке Иванова-Ринова за время его поездки по Дальнему Востоку. Дело было, конечно, не в особых дипломатических способностях «полицейского ярыжки», как Иванова-Ринова прозвали его политические конкуренты.

Сами союзники