Доверие Точка возврата - Ева Шах

Он вошел в палату тихо, поставил пакет с препаратами и бумаги на тумбочку, поздоровался с папой и вдруг оказался до странности уместным в этой больничной реальности. Как будто не бывший муж, а человек, который всегда умеет собраться в правильную форму под обстоятельства. Когда-то это было одним из тех качеств, от которых я влюбилась окончательно. Потом тем же самым качеством он меня и раздавил.

Опасно, когда достоинства и оружие — это одно и то же.

— Всё купил, — сказал он маме.

— Спасибо.

— Не за что.

Я чуть не закатила глаза. Да что ж у них у всех за культ этой фразы? В нашей жизни уже явно назрел дефицит честного «вообще-то есть за что, но ладно».

Папа приподнялся на подушке и посмотрел на пакет.

— Это мне столько?

— Тебе, — сказала мама.

— Хорошо жить в стране, где одной аптечкой можно вооружить небольшой отряд.

— Это ты себе расскажи, когда снова захочешь таскать мешки с цементом, — парировала я.

— Это был один мешок.

— На спор.

— Мужчина без спора — это шкаф.

Я фыркнула.

Папа посмотрел на Андрея.

— Видишь, как меня тут травят? А я при смерти почти был.

— Не драматизируй, — сказала мама.

— Это не драматизация. Это художественное оформление диагноза.

Да, определенно. Ему лучше. Если человек шутит так нагло, значит, организм снова поверил в собственную бессмертность.

Мама ушла оформлять что-то у медсестры, и мы с Андреем остались в палате вдвоем с папой. Сцена была до странности бытовой и оттого особенно невыносимой. Когда-то я бы не придала ей значения. Муж. Отец. Разговоры о лекарствах. Обычная жизнь. А теперь каждая такая минута резала по памяти как тонкая бумага по пальцу — вроде пустяк, а жжет адски.

— Ника, — сказал папа, глядя на меня поверх очков, которые успел надеть бог знает когда. — Принеси воды, а?

Я прищурилась.

— Вода у тебя на тумбочке.

— Холодная.

— Папа.

— Ну сходи, не жадничай.

Это было слишком очевидно.

Настолько очевидно, что даже смешно. Мой отец, этот заслуженный патриарх, ветеран жизненных бурь и сторонник прямолинейности, сейчас самым позорным образом выпроваживал меня из палаты. Ради чего? Чтобы поговорить с Андреем? Чтобы устроить тайный мужской консилиум? Чтобы, не дай бог, попытаться нас помирить на фоне кардиологии и капельниц?

— Вы сейчас оба нарываетесь, — предупредила я.

Папа сделал невинное лицо человека, которого оклеветали без суда и следствия.

— На воду.

Я бросила на Андрея взгляд.

Он стоял у окна и, кажется, почти улыбался.

Почти.

Подлец.

— Ладно, — сказала я. — Но если вы тут без меня устроите совет старейшин, я вернусь с кипятком.

— Жестокая женщина, — заметил папа.

— Вся в мать.

— Нет, у матери методы тоньше.

Я вышла.

И не успела сделать трех шагов, как замедлилась.

Потому что, конечно, мне было любопытно.

Нет, не любопытно. Это слишком легкое слово. Мне было тревожно, раздраженно, ревниво и вообще сразу все. Мужчины почему-то всегда уверены, что стоит им остаться без женщин на пять минут, как они немедленно могут начать обсуждать их судьбы, чувства, ошибки и характеры с видом верховного арбитража.

Я остановилась у автомата с водой, наполнила стакан, постояла лишнюю минуту и все-таки вернулась.

Дверь в палату была прикрыта не до конца. Голоса доносились отчетливо.

— …ей было очень плохо, — это папа.

Я застыла.

— Я знаю, — Андрей.

— Нет. Не знаешь. Видел — может быть. Но не знаешь.

Я медленно выдохнула.

Это вообще законно? Стоять под дверью собственной семейной драмы и подслушивать разговор о себе, как неуверенная героиня дешевого романа? Нет. Но я же не просто героиня дешевого романа. Я еще и владелица книжного, а значит, имею профессиональную склонность к наблюдению за человеческими катастрофами из-за шкафа.

— Она всегда была сильная, — говорил папа. — Слишком. Это не плюс, если хочешь знать. Такие не просят помощи, пока уже не поздно.

— Я знаю, — повторил Андрей.

— Опять «знаю».

Пауза.

— Если бы знал по-настоящему, не ушел бы так.

У меня сжало горло.

Даже сквозь дверь я почувствовала, как изменился воздух в палате. Папа был не из тех, кто повышает голос, когда зол. Он говорил тише. И от этого становилось только хуже.

— Я не прошу у вас прощения, — сказал Андрей.

— Правильно. Не у меня надо просить.

Я закрыла глаза.

Ну все.

Сейчас начнется.

И я не понимала, чего хочу сильнее: чтобы этот разговор немедленно прекратился или чтобы продолжался до конца, до последней правды, до последнего удара.

— Я пытался…

— Не надо, Андрей, — перебил папа. — Не при мне. Я старый человек, но не настолько наивный, чтобы верить в красивые недосказанности. Или говори прямо, или молчи. Все остальное — это трусость в хорошей упаковке.

Меня будто кто-то приложил лбом о косяк.

Потому что папа сейчас сказал именно то, что я сама носила в себе три года. Практически по формулировке. Видимо, генетика — вещь страшная. Мы даже разочарование формулируем одинаково.

Я уже хотела войти, оборвать это, не дать им вскрывать старую рану без меня, как услышала Андрея:

— Я ушел, потому что выбора не было.

Тишина.

Такая, что я услышала, как в коридоре щелкнул выключатель.

Папа заговорил первым.

— Выбор есть всегда.

— Не такой.

— Не юли.

— Я и не юлю.

Его голос был низкий, усталый, какой-то предельно сдержанный. Не привычно-холодный. Хуже. Словно на каждом слове приходилось держать изнутри что-то тяжелое.

— Я не мог втянуть ее в то, что происходило.

— Что происходило?

Пауза.

Очень долгая.

Я поймала себя на том, что не дышу.

— Если бы она знала, — сказал Андрей, — она бы осталась рядом. А я не имел права позволить ей это.

И все.

После этой фразы у меня внутри поднялась такая злость, что стало жарко.

Вот же он.

Вот он, этот любимый мужской жанр — героическое самоуправство. Я решу за тебя. Я выберу за тебя. Я сам определю, что для тебя лучше, а ты потом, пожалуйста, восхитись моей жертвенностью, если хватит нервных окончаний.

Я толкнула дверь и вошла.

Они оба повернули головы.

Папа — с видом человека, которого поймали за чем-то слегка неприличным.

Андрей — слишком быстро