Доверие Точка возврата - Ева Шах

— Почему ты не уехал из города вчера? — спросила я, не отрываясь от кофе.

— Не мог.

Я хмыкнула.

— Вот и встретились два слова, которые портят мне жизнь.

— Я остался из-за твоего отца. И из-за тебя.

Сказано было тихо.

Очень тихо.

И от этого попало точнее.

Я сжала стаканчик так, что крышка жалобно треснула.

— Не надо, Андрей.

— Что именно?

— Вот этого. Полуправды с человеческим лицом.

Он поставил свой кофе на стол и оперся ладонями о спинку стула напротив меня.

— Это не полуправда.

— А что? Полноценная трагедия в двух действиях?

— Ника…

— Нет, серьезно. Что ты хочешь от меня услышать? Что я растаю? Что мне станет легче? Что я вдруг посмотрю на тебя и скажу: о, конечно, теперь все сходится, спасибо, что решил объясниться, когда я уже научилась жить в обломках?

Он молчал.

Я сделала глоток кофе и тут же обожглась.

Естественно.

Потому что утро без внутреннего и внешнего ожога — это, видимо, не мой жанр.

— Я ничего от тебя сейчас не хочу, — сказал он наконец. — Кроме того, чтобы ты доехала до больницы без обморока и упрямства.

Я посмотрела на него поверх стакана.

— А потом?

Он выдержал паузу.

— А потом посмотрим.

Вот в этом весь он.

Умеет одной фразой одновременно и не давить, и дать понять, что он никуда не делся.

Меня от этого буквально передергивало.

— Терпеть не могу неопределенность, — сказала я.

— Я знаю.

— И все равно ей меня кормишь.

— Потому что определенность сейчас прозвучит как давление.

Я усмехнулась.

— А ты, оказывается, поумнел.

— Ты тоже.

— Да. Теперь я хотя бы сразу понимаю, когда мне опасно.

— И все еще открываешь дверь?

Я замерла.

Ну надо же.

Укусил.

Точно. Тонко. В ответ.

На секунду между нами снова вспыхнуло то старое: напряжение, ум, азарт, непроговоренная химия. От него у меня когда-то кружилась голова. Сейчас — только сбоил пульс.

— Не обольщайся, — сказала я. — Я открыла дверь, потому что ждала такси в человеческом обличье, а не личную драму с кофе.

— Тогда считай, что сервис оказался расширенным.

— Это худший премиум-пакет в моей жизни.

Он усмехнулся.

И я вдруг с ужасающей ясностью поняла, что скучала по этому. Не по нему целиком — нет, упаси боже. По этому обмену репликами. По ощущению, что кто-то рядом успевает ловить мои колкости на лету и возвращать их назад, уже острыми с другой стороны.

— Нам пора, — сказал он, глянув на часы.

Я кивнула и поднялась.

Пока я надевала пальто, Андрей молча взял с подоконника мои перчатки и подал мне. И в этом маленьком, до боли привычном жесте было столько прошлого, что я на секунду зависла.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Не за что.

— Опять ты это говоришь так, будто у нас все нормально.

— А у нас не нормально, Ника.

Я подняла глаза.

Он смотрел прямо на меня.

Без улыбки.

Без защиты.

— Я это очень хорошо знаю.

И вот после этого спорить стало нечем.

Мы вышли из квартиры.

На лестнице я шла на полшага впереди, но все равно чувствовала его за спиной. Как раньше. Тогда мне это нравилось — ощущение, что сзади идет кто-то, кто точно поймает, если я оступлюсь. Сейчас оно пугало. Потому что у меня давно уже была только одна точка опоры — я сама. И если вдруг начинало казаться, что это не так, внутри сразу срабатывала сирена.

Снаружи снова шел снег.

Машина была теплой.

Кофе — допит.

Разговор — не закончен.

И день, кажется, собирался добить меня окончательно.

Глава 6

Глава 6

Глава 6

В кардиологии утром пахло тем же, чем и ночью, только сильнее: хлоркой, кофе из автомата, чужими переживаниями и тем особенным больничным воздухом, который как будто проходит через фильтр человеческой беспомощности. На удивление, утро не делало это место ни светлее, ни добрее. Просто добавляло подробностей.

Пожилая дама в халате медленно шла по коридору, волоча за собой тапки с обреченностью античного хора. Молодой парень у окна говорил по телефону так тихо, словно боялся, что лишний децибел может ухудшить кардиограмму кого-то из родных. Медсестры двигались быстро и слаженно, как люди, давно понявшие: чужие трагедии не повод опаздывать на обход.

Мама уже ждала нас у палаты.

Она посмотрела на меня, потом на Андрея, потом снова на меня.

Взгляд был красноречивый. Очень.

В этом взгляде было все: «не сейчас», «не при мне», «я потом спрошу» и «если вы двое опять что-нибудь устроите, у меня будет второй пациент в семье, и это будете вы».

— Как он? — спросила я.

— Лучше, — ответила мама. — Уже спорит с медсестрой насчет каши.

Я закрыла глаза на секунду и благодарно выдохнула.

Папа, спорящий насчет каши, это почти символ стабильности мира. Где-то есть смерть, налоги и политические кризисы, но пока мой отец способен скандалить из-за больничного завтрака, все еще можно надеяться на лучшее.

— Врач будет через десять минут, — сказала мама. — Сказал, зайдет в ординаторскую.

— Хорошо.

Мы вошли к папе.

Сегодня он выглядел лучше. Бледный, да. Уставший, да. Но уже не такой серый, не такой пугающе хрупкий. На тумбочке стояли стакан с водой, очки, газета и пакет с мамиными домашними сухарями, потому что даже инфаркт не смог отменить ее убежденность, что человека можно вылечить правильной выпечкой.

— О, явились, — сказал папа, увидев нас. — Вся делегация. Можно начинать совет директоров.

— Ты вообще умеешь просто полежать? — спросила я, подходя ближе.

— А я что делаю? Я лежу с исключительным талантом.

— И говоришь при этом без остановки.

— Так сердце-то, слава богу, не язык.

Мама всплеснула руками.

— Сергей!

— Что «Сергей»? Я пациент. Мне положены слабости.

— Тебе положен покой.

— Покой мне только снится, и то в плохую погоду.

Я не выдержала и улыбнулась.

Папа поймал это и сразу смягчился. Он всегда чувствовал, когда надо перестать клоуничать и просто быть рядом. За этим его ехидством жила очень точная, очень мужская нежность — не в словах, а в выборе момента.

— Иди сюда, — сказал он мне.

Я подошла.

Он взял меня за руку. Посмотрел