Доверие Точка возврата - Ева Шах

И вот тут у меня, кажется, окончательно закончились силы злиться. Я просто прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Потому что это было нечестно.

Нечестно знать меня так хорошо спустя три года.

Нечестно помнить, что я всегда иду на кухню, когда мне страшно.

Нечестно оставаться тем самым человеком, который до сих пор чувствует, где именно во мне хрупкое место.

Я не ответила.

Через пару минут машина тронулась и медленно выехала со двора.

А я еще долго стояла у окна, глядя в снег, и думала о том, что некоторые люди уходят из твоей жизни, но так и не выходят из настроек сердца.

Глава 5

Глава 5

Глава 5

Ночь была дрянной.

Не трагической, не кинематографичной, не из тех, что потом красиво описывают в интервью под названием «самые трудные времена». Нет. Она была именно дрянной — липкой, рваной, с короткими провалами в сон и бесконечными возвращениями в явь, где мозг сразу же начинал отрабатывать сверхурочные.

Мне снился папа. Потом Андрей. Потом папа говорил голосом Андрея. Потом Андрей лежал в кардиологии и с папиным упрямством отказывался пить таблетки. Потом я почему-то бегала по своему книжному и пыталась спрятать от всех книгу без названия, потому что знала: если кто-то ее откроет, оттуда вывалится вся моя личная жизнь, аккуратно скрепленная скрепкой и позором.

Под утро я проснулась окончательно и села на кровати с выражением лица человека, который морально уже прожил три развода, один пожар и налоговую проверку.

За окном едва серело.

Я посмотрела на телефон.

Пять тридцать две.

Сообщений не было.

И это почему-то разозлило меня почти так же сильно, как если бы они были.

Прекрасно, Ника.

Ты официально вступила в стадию, где тебя нервирует и присутствие, и отсутствие человека. Следующая остановка — полноценная клиника неврозов, где тебе выдадут халат, валерьянку и табличку: «Не анализировать взгляды мужчин натощак».

Я встала, пошла на кухню и сварила себе кофе. Настоящий. Крепкий. Горький. Такой, чтобы не пить, а вести с ним переговоры о выживании.

Кофе пах надеждой и сердечной аритмией.

Я стояла у плиты в старой футболке и теплых носках с лисами, когда телефон наконец ожил.

Мама.

— Да?

— Мы уже у папы, — сказала она. — Ночь была спокойная. Давление нормализовалось.

Я выдохнула так глубоко, будто только что вспомнила, как это вообще делается.

— Слава богу.

— Врач хочет поговорить с нами в одиннадцать. Ты успеешь?

— Конечно.

— Андрей заедет за тобой.

Я прикрыла глаза.

Вот.

Началось.

— Мам.

— Ника, не устраивай с утра революцию. У меня нет на это ресурса.

— Я и не устраиваю. Просто я могу приехать сама.

— Можешь. Но не будешь. Потому что человек уже предложил помощь, а ты не в том состоянии, чтобы из принципа ехать через весь город с пересадкой и выражением мученицы.

— У меня нет выражения мученицы.

— Есть. Еще какое. Ты с ним в десятом классе родилась.

Я невольно улыбнулась.

Мама умела бить точно, как опытный фехтовальщик: без лишней крови, но в самую уязвимую точку.

— Ладно, — сказала я. — Во сколько?

— В девять.

— Хорошо.

Мы попрощались.

Я поставила чашку в раковину и уставилась на свое отражение в темном окне. Вид был так себе. Волосы в беспорядке, лицо бледное, под глазами — легкий налет ночной катастрофы. Красота женщины, которая вчера пыталась удержать себя в рамках здравого смысла, а сегодня уже не уверена, что эти рамки вообще были.

К девяти я, впрочем, собралась.

Платье-свитер цвета темного вина, плотные колготки, высокие сапоги, волосы в небрежный пучок, серьги-кольца — минимальный комплект для случая, когда хочется выглядеть как человек, а не как пережитое последствие. Немного консилера, немного туши, немного бравады поверх внутренней неразберихи.

В дверь позвонили ровно в девять.

Конечно.

Андрей всегда приходил вовремя. Даже когда уходил, умудрился сделать это с пугающей точностью.

Я открыла.

И на секунду просто замерла.

Он стоял на лестничной площадке с двумя бумажными стаканчиками кофе в руках и пакетом из булочной.

Ну нет.

Ну это уже было просто коварство.

Потому что мужчина, который знает, какой кофе ты пьешь утром после бессонной ночи, — это не бывший муж. Это биологическое оружие.

— Доброе утро, — сказал он.

— Спорное заявление.

Он протянул мне стаканчик.

— Без сахара. С корицей.

Я посмотрела на кофе, потом на него.

— Ты еще и память не потерял. Какая досада.

— Стараюсь держать форму.

— Для чего? Для внезапных вторжений в чужую жизнь?

Он чуть улыбнулся.

— Можно войти? Или ты предпочитаешь, чтобы соседи получили бесплатный сериал?

Я оглянулась через плечо. Да, у двери квартиры напротив явно уже начиналась невидимая активность. В нашем доме новости распространялись быстрее, чем вайфай. Достаточно было кому-то кашлянуть с выражением, и к вечеру об этом знал весь подъезд.

— На две минуты, — сказала я.

Он вошел.

И вместе с ним в квартиру вошло прошлое.

Не метафорически. Физически. В виде мужского пальто, запаха морозного воздуха и той самой собранной тишины, которая всегда окружала Андрея, как личный микроклимат. Он снял перчатки, поставил пакет на стол, оглядел кухню.

— У тебя уютно.

— Не начинай.

— Я просто сказал.

— А я просто предупредила.

Он поставил второй стакан на стол.

— Завтракала?

— Конечно. Я каждое утро ем воздух и тревогу. Очень питательно.

— Тогда хотя бы возьми круассан.

— С чего ты решил, что я люблю круассаны?

Он посмотрел на меня.

Молча.

Я закатила глаза.

— Ах да. Мы были женаты. Как неловко.

И все-таки взяла. Назло ему. Назло себе. Назло тому факту, что желудок, оказывается, не интересуется драмой и хочет углеводов.

Круассан был теплый.

С маслом.

И это, черт возьми, тоже было нечестно.

— Как спала? — спросил Андрей.

— Как человек, которому слишком многое приснилось.

— Ясно.

— А ты?

— Никак.

Я подняла глаза.

Он сказал это спокойно, без жалобы, без игры. Просто факт.

И выглядел соответствующе — рубашка без галстука, темное пальто, чуть осунувшееся лицо, тень усталости под глазами. Не так, чтобы драматично, но заметно. Мне бы порадоваться. Вот, мол, жизнь и по тебе прошлась каблуком. А я… я почему-то только сильнее напряглась.

Потому что уставший Андрей был опаснее обычного.

В нем становилось меньше брони.

Больше человека.

А