Доверие Точка возврата - Ева Шах

— Сергей, тебе нельзя столько говорить!

— А мне нельзя было столько работать, — парировал он. — Что ж теперь, поздно пить боржоми, когда у кардиолога новая машина.

— Вот! — обличительно сказала мама, поворачиваясь ко мне. — Вот видишь? Не больной, а артист погорелого театра.

— Хороший театр, — заметил папа. — С аншлагом.

Мы все улыбнулись. Даже Андрей. Едва заметно, но все же.

И вот это было, наверное, самое странное за весь день: видеть нас четверых в одной палате. Почти как раньше. Семья, которой уже не существует, но которая на несколько минут снова собралась вокруг кровати больного так естественно, будто никто никого не терял.

Опасная иллюзия.

Красивая.

Непереносимая.

Папа устал быстро. Я увидела это по глазам — как они потускнели, как дыхание стало глубже, как пальцы расслабились. Мама тут же засуетилась, поправила одеяло, пригрозила всем молчать и дышать исключительно по графику.

Мы вышли в коридор.

И снова я оказалась с Андреем лицом к лицу, только теперь между нами уже не было магазина и спасительных полок с книгами. Только белая больничная стена, тусклый свет и вся та тишина, в которой люди обычно либо мирятся, либо окончательно добивают друг друга.

Мама отошла к врачу.

Я прислонилась к подоконнику и закрыла глаза.

За стеклом снег валил плотной стеной. Город расплывался в белесой мгле, как плохо проявленный снимок. Наверное, на улице уже совсем холодно. Наверное, Алиса сейчас сидит у меня в книжном, пьет мой чай и мысленно пишет сценарий для подруги, которая все-таки не умеет жить спокойно.

— Тебе нужно выпить воды, — сказал Андрей.

— Не начинай.

— Это не приказ.

— А звучит как приказ.

— У тебя талант любой нейтральный комментарий превращать в повод для дуэли.

Я открыла глаза и повернулась к нему.

— А у тебя талант приходить в мою жизнь именно тогда, когда она и без того напоминает тележку из супермаркета с отвалившимся колесом.

Он сунул руки в карманы пальто.

— Красивое сравнение.

— Я вообще в стрессе особенно метафорична.

— Я заметил.

— Не сомневаюсь. Ты всегда был внимателен к форме. С содержанием у нас было сложнее.

Он помолчал.

— Ника, я не хочу сейчас ссориться.

— Как удобно. А я вот не планировала сегодня воссоединение с прошлым, но, как видишь, никто не спрашивал.

— Я не про воссоединение.

— Слава богу. А то я уж испугалась, что ты после кардиологии потащишь меня вспоминать молодость под дождем.

Андрей неожиданно посмотрел прямо мне в глаза и тихо сказал:

— Не испугалась бы.

И все.

Этого оказалось достаточно.

Одной фразы. Одной интонации. Одного этого проклятого мужского взгляда, в котором было слишком много непроизнесенного.

У меня внутри мгновенно поднялось раздражение. Ядовитое, горячее, спасительное.

— Нет, Андрей. Не смей.

— Что именно?

— Смотреть на меня так, будто у нас есть какое-то общее «если бы». Нет его. Умерло. Похоронено. Табличка установлена.

— Ты уверена?

— Более чем.

— Тогда почему ты до сих пор злишься так, будто все еще…

Он не договорил.

Но я и так поняла.

Все еще любишь.

Все еще болит.

Все еще не отпустила.

Как же мне хотелось в этот момент стукнуть его чем-нибудь тяжелым и желательно литературным. Например, полным собранием русской классики. Оно и символично, и весомо.

— Потому что ты не имеешь права ставить мне диагнозы, — выдохнула я. — Особенно после того, что сделал.

— А ты не имеешь права делать вид, что тебе совсем все равно, если это не так.

Я уставилась на него.

Потом расхохоталась.

Тихо сначала. Потом громче.

Потому что, если не смеяться, пришлось бы признать: он снова попал в точку, а это недопустимо для моего ментального здоровья.

— Боже, — сказала я, вытирая уголок глаза. — Ты потрясающий. Серьезно. Три года молчания, одно внезапное появление, больница, отец после инфаркта — и ты все равно умудряешься перевести разговор к моим чувствам. Это уровень. Это почти олимпийский вид эгоизма.

Он нахмурился.

— Это не эгоизм.

— Да? А что?

— Попытка наконец поговорить честно.

— Поздновато.

— Возможно.

— Опять это слово. У тебя что, аллергия на определенность?

— Нет. На последствия.

Я замерла.

Эта фраза была слишком точной, чтобы отмахнуться. Слишком честной. Слишком живой.

И именно поэтому мне стало страшно.

Потому что чем дольше он говорил вот так, без привычной брони, тем сильнее во мне шевелилось что-то очень старое. Не любовь даже. Хуже. Надежда на смысл. А надежда — это вообще самый коварный наркотик. После него всегда особенно тяжело ломает.

В коридоре появилась мама.

— Ника, врач сказал, что сегодня можно домой. Ночью здесь делать нечего. Утром снова приедем.

Я кивнула.

— Я останусь на час, — сказала мама. — Подпишу бумаги и поеду.

— Я подожду, — ответила я.

— Не надо. Иди. Тебе отдохнуть надо.

Я уже хотела спорить, но мама посмотрела на меня тем самым взглядом, который не допускал демократии.

— Хорошо, — сказала я.

— Андрей тебя отвезет, — добавила она.

Я закрыла глаза.

Господи.

За что.

Почему.

Какие кармические задолженности я не оплатила в прошлой жизни, что в этой мне снова и снова выдают одного и того же мужчину в комплекте к семейным кризисам?

— Мам…

— Не начинай, — отрезала она. — Не до гордости сейчас.

И знаете что? Когда собственная мать использует против тебя ту же интонацию, что и бывший муж, хочется официально объявить забастовку против авторитаризма. Но сил не было.

Я только выдохнула.

— Ладно.

Андрей молча взял мою сумку.

Я возмутилась автоматически:

— Я сама.

— Я знаю.

— Тогда зачем взял?

— Потому что она сползает с плеча.

— Это не повод.

— Хорошо. Верну.

Он протянул сумку обратно.

Я посмотрела на нее.

Потом на него.

Потом снова на сумку.

И вдруг, против воли, фыркнула.

— Ненавижу, когда ты бываешь таким нормальным.

— Мне прекратить?

— Нет. Это еще подозрительнее.

Мама посмотрела на нас так, будто одновременно устала, растрогалась и мысленно перекрестилась.

— Идите уже, оба.

Мы пошли к выходу.

И я вдруг отчетливо поняла: этот вечер только начинается.

Глава 4

Глава 4

Глава 4

На улице было так холодно, что воздух казался стеклянным — еще шаг, и треснет.