Я вижу Сатану, падающего, как молния - Рене Жирар

Бог и Сатана суть два крайних образца (archi–modèles), противоположность которых соответствует противоположности, уже мною описанной, между образцами, которые никогда не становятся для их учеников препятствиями или соперниками, ибо не желают ничего в духе жадности и конкуренции, и образцами, чья жадность немедленно передается их подражателям, тотчас превращая их в дьявольские препятствия. Так что первые стихи нашего фрагмента — это явно миметическое определение желания и его следствий для человечества.

Если образцы, которые выбирают люди, не ориентируют их в благом — неконфликтном — направлении, через посредство Христа, спустя более или менее долгий срок они подвергают их неразличению насилия и механизму единственной жертвы. Вот что такое дьявол в тексте Иоанна. Сыны дьявола — это существа, которые позволяют включить себя в круг сопернического желания и безотчетно становятся игрушками миметического насилия. Как и все жертвы этого процесса, они «не ведают, что творят» (Лк 23:34).

Если мы не подражаем Иисусу, наши образцы становятся для нас живыми препятствиями, как и мы для них. Мы вместе нисходим по той инфернальной спирали, которая ведет к общим миметическим кризисам и, мало–помалу, к миметическому «все–против–одного». Этим неумолимым следствием объясняется непосредственное продолжение текста, внезапный намек на коллективное убийство:

[Дьявол] был человекоубийцей от начала.

Если читатель не улавливает миметического цикла, то он здесь ничего не поймет. У него возникнет впечатление произвольного и необъяснимого разрыва между этой фразой и фразами, ей предшествующими. На самом же деле последовательность тем совершенно логична: она соответствует этапам миметического цикла.

Иоанн приписывает миметическое «все–против–одного» дьяволу, так как он уже приписал ему желание, ответственное за скандалы. Точно так же он мог бы все это приписать людям — иногда он так и поступает.

Этот текст Иоанна — новое определение, слишком стремительное, однако полное — миметического цикла. В нас и вокруг нас множатся скандалы, и рано или поздно мы вовлекаемся в миметическое нагнетание и в механизм жертвоприношения. Они делают нас, без нашего ведома, сообщниками единодушных убийств, и обмануть нас дьяволу тем проще, чем больше от нас ускользает наша к ним причастность. У нее–το самой по себе нет совести. Мы добродетельно воображаем себя посторонними по отношению ко всякому насилию.

Время от времени люди идут до конца в исполнении желаний своего отца и снова падают в миметическое «все–против–одного». В тот момент, когда Иисус произносит комментируемую нами речь, механизм, который когда–то мобилизовал каинитов против Авеля, а впоследствии — тысячи толп против тысяч жертв, вот–вот будет запущен против Него.

Сразу после этих фундаментальных утверждений наш текст говорит, что дьявол «не устоял в истине». Ложное обвинение, неправедное осуждение невинной жертвы — вот что делает его нашим князем — или нашим «отцом». Это обвинение не основано ни на чем реальном, ни на чем объективном, и тем не менее благодаря заразительности насилия, оно единодушно принимается как достоверное. Напомню, что первоначальное значение Сатаны в Библии, в Книге Иова, — публичный обвинитель, прокурор в суде.

Дьявол — неизбежно лжец, ибо если бы его последователи узнали истину, а именно — что их жертва невиновна, то они больше не могли бы оправдывать свое насилие. Механизм жертвоприношения функционирует не иначе, как благодаря неведению тех, кто пускает его в ход. Они думают, что они — в истине, тогда как на самом деле они — во лжи.

«Собственный фонд» дьявола, откуда он черпает свою ложь, — это миметизм насилия, лишенный какой–либо субстанциальности. Дьявол не имеет устойчивого основания, да и вообще бытия. Дабы придать себе видимость реального существа, он должен паразитировать на творениях Бога. Он абсолютно миметичен, в той же мере, в какой и ничтожен.

Дьявол — отец лжи, или, в некоторых манускриптах, «лжецов», так как их обманные насилия передаются из поколения в поколение в человеческих культурах, которые продолжают полностью зависеть от какого–то основополагающего убийства и ритуалов, его воспроизводящих.

Текст Иоанна скандализирует тех, кто не улавливает альтернативы, им предлагаемой, равно как ее не улавливали первые собеседники Иисуса. Многие люди считают себя верными Иисусу, но из наших дней они адресуют Евангелиям поверхностные упреки, тем самым показывая, что по–прежнему подчинены миметическим соперничествам и их насильственным эскалациям. Если мы не видим, что неизбежен выбор между этими двумя крайними образцами, Богом и дьяволом, то мы уже выбрали дьявола, конфликтный миметизм.

Добродетельное негодование наших современников против Евангелия от Иоанна беспредметно. Иисус говорит своим собеседникам истину: они выбрали соперническое желание, и это — в течение долгого времени — будет иметь губительные последствия. Тот факт, что Иисус обращается к евреям, намного менее важен, чем представляют себе те, у кого в голове лишь одна забота: изобличить Евангелия в антисемитизме. Дьявольское отцовство, как его истолковывает Иисус, не может быть монополией какого–либо отдельного народа.

Вслед за миметическим определением желания текст Иоанна дает нам точное определение последствий этого желания — сатанинское убийство. Впечатление злобности, производимое этим текстом, происходит из–за непонимания его содержания, которое вызывает в нашем воображении ряд ни на чем не основанных оскорблений. Таков эффект нашего неведения, часто исполненного предвзятой враждебности к евангельской вести. Мы проецируем на христианство свою собственную злобную мстительность (ressentiment). Помимо непосредственных собеседников Иисуса, неизбежно являющихся евреями, в Евангелиях, как и всегда, имеется в виду все человечество.

Сатана синоптических Евангелий и дьявол Евангелия от Иоанна означают конфликтный миметизм, включающий в себя механизм жертвоприношения. Речь может идти либо обо всем процессе либо об одном из его моментов. У современных экзегетов, слепых по отношению к миметическому циклу, создается впечатление, будто «Сатана» и «дьявол» означают разные вещи — и ничего больше. Но это ложное впечатление. Если мы снова рассмотрим одно за другим проанализированные мною суждения и сопоставим синоптического Сатану с иоанновым дьяволом, то без труда увидим, что все учение согласованно и что переход от одного словаря к другому на эту согласованность не влияет.

Будучи далека от нелепого стремления заслужить наше внимание, евангельская тема содержит бесподобную осведомленность об отношениях между людьми и обществах, вырастающих из этих отношений. Все то, что я сказал о Сатане, совершенно согласуется с тем, что еще прежде нам позволил сформулировать анализ скандалов.

Когда смута, причиненная Сатаной, достигает предела, сам Сатана — в точности как скандал — неким образом становится средством против нее: он вызывает миметическое нагнетание и примиряющее «все–против–одного», и в сообществе вновь восстанавливается спокойствие.

Большая притча о виноградарях–человекоубийцах четко проявляет миметический — сатанинский — цикл. Всякий раз, когда хозяин виноградника посылает вестника к виноградарям, сам факт этого посылания оказывается причиной кризиса среди них, который они