Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром

Предисловие к русскому изданию

Признаться, я долго не знал, с чего можно было бы начать это предисловие, и единственно возможный ответ в этом замешательстве мне дали обычные новости. «Завершить Клаузевица» (2007) — последний масштабный труд франко–американского антрополога, философа и богослова Рене Жирара, — книга пророческая, но не в смысле предсказаний, а в смысле предупреждения о возможном будущем. Ее главная тема — апокалипсис, «возможный конец Европы, конец западного мира и мира в целом» (с. 1) [1], который благодаря ядерному оружию стал сегодня пугающе реальным. Что подведет мир к такому исходу? Война, которая может начаться с конфликта двух или более «частных лиц» или легитимной схватки между несколькими державами, но вскоре охватит его целиком и затянет в свой водоворот всех до последнего. И вот мы каждый день слышим, как кто–то применяет химическое оружие, наносит ракетные удары или перебрасывает куда–то войска; каждая сторона заявляет, что не хочет войны, но что поведение противника делает ее неизбежной. Одним не нужен мир без России, другим — без Америки, а третьи с завидной регулярностью напоминают, что столица соседнего государства может в любой момент превратиться в «море огня». В телевизоре — то ли всерьез, то ли не вполне, — учат выживанию на случай ядерной атаки, а журналисты, эксперты и дипломаты в один голос твердят об опасности новой мировой войны — но в таком тоне, будто бы им не терпится увидеть ее начало. В этой ситуации книга Жирара читается не как абстрактная теория, очередная «философия», какой она могла бы показаться в иных обстоятельствах, а как здравый анализ положения дел: философ пишет о том, что соперничество между людьми или государствами представляет собой «устремление к крайности», последовательный обмен все более сильными ударами, чередование «мер» и «ответных мер», которое в своем ускорении приводит противников к «утрате чувства реальности» (с. 21). Разве не эту утрату мы можем наблюдать теперь, когда слышим о том, что «нельзя исключить вероятности взаимного ядерного удара»?

Открыть все эти принципы и узнать в войне самую суть современности мыслителю помогает Карл фон Клаузевиц (1780–1831) — не слишком удачливый прусский генерал, автор трактата «О войне». Жирар сам признается, что эта книга попала к нему в руки случайно, но сразу же его захватила: именно в изложенных здесь принципах ведения войны он обнаруживает модель человеческих отношений — это Zweikampf, «поединок» между соперниками, связанных узами взаимного подражания и готовых сражаться до тех пор, пока воля одного из них не будет сломлена. Сегодня такой поединок приобретает все более глобальный масштаб, обращаясь противостоянием целых государств и цивилизаций: сначала это были Франция и Германия, затем — Германия и СССР, СССР и США, а теперь — США и Китай, или же Восток и Запад в целом. Каждый хочет победы любой ценой, но проблема насилия заключается в том, что его нельзя контролировать, поскольку ответное насилие никогда не бывает «симметричным»: оно всегда больше, жестче исходного. Стоит чуть приглядеться, и это станет очевидным не только в обычной политике, но и, например, в семейном насилии: т. н. «физические наказания» детей в большинстве случаев будут большим насилием, чем то, на которое способен ребенок, а если ссорятся взрослые, то за «ударом словом» рано или поздно может последовать и удар кулаком. То же — и с войной, и с международным терроризмом, с «войной с терроризмом» и с чем угодно другим. Именно устремление к крайности после века конфликтов между Францией и Германией привело к кошмару двух мировых войн. Поэтому в ситуации наличия у человека мощного оружия оно может стать причиной даже гибели целой планеты вместе со всем человечеством — а это и есть апокалипсис: триумф человеческого, а не божественного насилия. Всего этого Клаузевиц, разумеется, не знал, но предвидел — «как в тусклом стекле, гадательно»: именно поэтому философ заявляет, что его прямая задача — «завершить» этот неоконченный труд, «докончить» то, что он начал, «додумать» его мысль до конца.

Следующее открытие Жирара, способное повергнуть в смятение иного его читателя: агрессии (когда кто–то нападает первым или кого–то провоцирует) не существует. Насилие всегда возникает мгновенно и с обеих сторон, однако и тут присутствует парадокс, формулировку которого автор заимствует опять–таки из трактата Клаузевица: «наступающий хочет мира, обороняющийся хочет войны». Так, он пишет, что в Отечественной войне 1812 года войны хотел Александр I, а вовсе не Наполеон, а в период между двумя мировыми войнами обороняющимися были немцы, а не французы. Поэтому, заявляет автор, в насилии виноваты обе стороны, а четкой границы между миром и войной нет: «Люди всегда находятся, таким образом, в ситуации порядка и хаоса, войны и мира одновременно» (с. 39). Казалось бы, Жирар как противник насилия должен осуждать войну, но не тут–то было: еще во Введении к своей работе, цитируя Блеза Паскаля, он говорит о «странной и продолжительной войне насилия против истины», жертвенного механизма против христианского откровения. И в этой борьбе насилие в роли наступающего стремится к миру, то есть основанному на учредительном убийстве культурному порядку, тишине мифа, замалчиванию насильственных истоков — и, в конечном счете, к господству. Отсюда, если угодно, можно сделать вывод: мир — не всегда хорошо. Поэтому Жирар — не пацифист: напротив, он призывает к войне против насилия. Лишь она позволит нам избежать гибели. «Кто ищет покоя — обрящет худшее», — этими словами кончается книга.

Подобная апокалиптическая перспектива, стремящаяся к отысканию концов и итогов, открывает собой также и очередной перелом (или серию переломов) в концепции автора — оставшийся, как это часто бывало, незамеченным и для многих его учеников, и для исследователей и критиков его мысли. Эволюция жираров–ской концепции, как правило, представляется последовательным движением в одну сторону — своего рода монорельсом, не предполагающим ни резких поворотов, ни критической ревизии уже пройденного пути. Обычно ее излагают двумя способами: либо через описание трех стадий ее развития (открытие подражания в «Лжи романтизма и правде романа», истоков культуры в «Насилии и священном» и иудео–христианских писаний в «Вещах, сокрытых от создания мира»), либо перемешивая все со всем и предпочитая тематическое изложение хронологическому. Поэтому в таких общепризнанных классических введениях в мысль Жирара, как «Открывая Жирара» М. Кирвана, «Миметическая теория Рене Жирара» В. Палафера или «The Girard Reader» под редакцией самого мыслителя и Джеймса Г. Уильямса{2} идея прерывности, кардинального перелома не представлена в принципе, не говоря уже о том, что все эти работы написаны