Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

обзора для того, чтобы судить о насилии, мне казалось, что это получится у меня не существует уже ничего, не затронутого жертвоприношением» (с. 61). Поэтому за отсутствием возможности абстрагироваться от миметизма нам приходится жить в нем, по мере сил с ним бороться и мыслить изнутри него, так как никакого извне уже просто нет. Поскольку у истории есть цель и смысл, а насилие и истина умножаются параллельно друг другу, то и представленное в «Вещах, сокрытых…» различение «подлинного» и «исторического» христианства начинает казаться автору, как он пишет, «абсурдным»: «Все уже сказано на суде Соломона: есть принесение в жертву другого, а есть принесение в жертву себя; есть жертвоприношение архаическое, а есть — христианское, однако речь всегда идет о жертвоприношении» (с. 62). Наконец, если раньше он противопоставлял архаическое и христианское как жертвенное и нежертвенное, то теперь настаивает на их синтезе: христианство не отменило религиозное, но преобразило и утвердило его в качестве такового. «Архаическое» было необходимым, но теперь уже пройденным этапом эволюции человека, без которого не могло бы быть откровения.

Наконец, в «Клаузевице» мы сталкиваемся с потрясающим признанием Жирара как католика, а не только как христианского апологета вообще. Личная религиозность философа всегда была загадкой для всех, кроме самых близких друзей: известно, что он каждое воскресенье вместе с женой аккуратно посещал мессу, но и только. Богословие «Вещей, сокрытых…» с предложенным в книге различением исторического и подлинного христианства подозрительно напоминало протестантское, так что оставалось неясным — почему именно католичество? Обусловлен ли этот выбор Жирара лишь верой его матери и юношеским интересом или более глубокими соображениями? На этот вопрос мы наконец–то получаем ответ — или, точнее, два ответа. Во–первых, католичество есть главный носитель кафолической идеи (l’idee catholique — замечательная игра слов), того самого «тождества всех людей между собой», завещанного нам Христом, союза между индивидами и народами. И помимо всего прочего — между немцами и французами. Кроме Католической церкви хранителями «европейской идеи» — и идеи мира вообще, — являются также гении искусства: писатели, художники и композиторы, способные разглядеть миметизм и принять другого в качестве образца, сохраняя при этом дистанцию.

Во–вторых, последняя глава книги посвящена конфликту между империей и папством, в котором Жирар однозначно становится на сторону папства: «Быть католиком значит отождествлять себя с этой фигурой — символом единства, тем единичным всеобщим, что воплощено в папе. Однако отождествление, о котором мы говорим — не просто игра духа: оно вписано в историю той ужасной войны, которую … папство ведет с империей» (с. 249). Империя для философа неразрывно связана с экспансией и насилием, тогда как папство, при всем несовершенстве пап как людей, всегда стремилось империю сдерживать и в итоге одержало верх. Мало того: Жирар — к вероятному неудовольствию русского читателя — критикует православие, и именно за византийскую идею симфонии церкви и государства, которая представляется ему компромиссом с насилием (с. 290). Тот факт, что последними папами при жизни Жирара стали поляк Иоанн Павел II и немец Бенедикт XVI, означает для него, что «кафолическая идея» жива и папство обрело глобальное значение, проповедуя разум и примирение между людьми без потворствования их насилию.

И хотя в книге поднимается еще множество новых тем и переосмысляются старые, сказанного достаточно, чтобы понять, насколько в качестве «завещания» Жирара эта книга значима для миметической теории — и насколько, вместе с тем, она странная. С этого, впрочем, и начинается Введение: «Вы держите в своих руках довольно странную книгу». В этом труде философ освобождается от бремени последних конвенций и становится вконец «неудобным», отказываясь вписываться в какие бы то ни было академические или богословские исследовательские программы. Если на другие работы Жирара с удовольствием ссылались знаменитые протестантские и католические богословы — его последователи Р. Шва–гер и Дж. Алисон, а также Г. Кюнг, Ю. Мольтман и М. Вольф{4}, — и если они могли стать классикой в рамках научных исследований религии и насилия, то на «Завершить Клаузевица», вероятно, будут ссылаться только историки философии и адепты миметической теории. Это в высшей степени парадоксальная и, вероятно, самая многогранная из книг Жирара, достоинства которой раскрываются постепенно и которая способна спровоцировать даже тех, кто уже свыкся с тезисами старых его работ. Наконец, эта книга философа — еще и самая человечная: в ней много трогательных моментов — письма Клаузевица жене, печаль Гельдерлина, — она написана почти что в формате «кухонного разговора» и поэтому по жанру больше напоминает живой диалог двух друзей, чем сухую теорию. И хотя в ней и слышится пророческий пафос, она по–настоящему снисходительна к человеку, обреченному вечно теряться в бытии своих ближних, а иллюзиям на его счет предпочитает сдержанную, но все же надежду.

Алексей Зыгмонт , к. ф. н., Институт философии РАН{5}

* * *

Странная это и продолжительная война, когда насилие пытается подавить истину. Все старания насилия не могут ослабить истины, а только служат к ее возвышению. Все сияние истины бессильно остановить насилие и только еще более приводит его в ярость. Когда сила борется против силы, более могущественная уничтожает более слабую; когда рассуждение противопоставляется рассуждению, истинное и убедительное уничтожает и разбивает пустое и ложное: но насилие и истина ничего не могут поделать друг против друга. Но пусть из этого не заключают, будто это две равные силы, ибо между ними существует то величайшее различие, что насилие имеет только ограниченную продолжительность по воле Божией, которая все его действия направляет к славе истины, гонимой им; тогда как истина пребывает вечно и в конце концов восторжествует над врагами своими, потому что она вечна и могущественна, как сам Бог{6}.

Паскаль

Введение

Вы держите в своих руках довольно странную книгу. На первый взгляд она напоминает экскурс в историю Германии и франко–германских отношений двух последних веков, однако же в ней затрагиваются такие темы, которые едва ли когда–либо до сих пор обсуждались столь резко и прямо, как они этого заслуживают: возможный конец Европы, конец западного мира и мира в целом. Сейчас эта возможность стала действительностью. Стало быть, речь идет о книге про апокалипсис.

Вся моя работа была и остается исследованием архаического религиозного методами сравнительной антропологии, и ее основная цель — объяснить тот свершившийся многие тысячи лет назад завораживающий переход от животного состояния к человеческому. что называют обычно процессом гоминизации. Я предположил, что причиной этого перехода стал мимезис: поскольку люди подражают друг другу больше животных, то им пришлось найти способ справляться с заразным сходством, с легкостью способным привести попросту к полному уничтожению всего их