Завершить Клаузевица. Беседы с Бенуа Шантром - Рене Жирар

Между тем «разрывы» в концепции Жирара, пусть и не часто, но все же встречаются. Наиболее известный случай — знаменитая сноска во второй редакции «Вещей, сокрытых…» и изъятие из нее ряда страниц с критикой Послания к Евреям псевдо–Павла и изложением полностью нежертвенной концепции смерти Христа, от которой автор под влиянием критики со стороны католических богословов — и прежде всего Раймунда Швагера, — отказался в пользу различения принесения в жертву другого и самопожертвования, которым как раз и была эта смерть{3}. Однако это всего лишь один пример, а в «Клаузевице» их множество: можно сказать, фактически мы имеем дело с мало кем замеченным четвертым этапом в развитии миметической теории, основным предметом которой становится апокалипсис, а центральным методологическим принципом — мышление изнутри миметизма и утверждение амбивалентности всего и вся. И если бы после «Клаузевица» еще что–то было, мы имели бы большее право его игнорировать, но это — последнее слово автора, его завещание, которое некоторых его наследников немало удивило, а других — разочаровало настолько, что они не прочь были бы о нем забыть. Когда автор этих строк спросил одного из учеников Швагера об его отношении к книге, тот с горечью заметил, что Жирар зашел в ней слишком далеко и что ему следовало вернуться к богословию «Вещей, сокрытых…».

Именно в связи с тем, что на первый план в книге выходит устремление к крайности, в ней почти ничего не говорится о козлах отпущения — а если и говорится, то лишь как о «делах давно минувших дней» и достоянии архаической общины. Никакой ошибки здесь нет: козлов отпущения действительно уже не осталось, они стали невозможны вследствие разоблачающей работы истины в христианском откровении. Современность — эпоха небывалого доселе жертвенного кризиса, выхода из которого нет и уже не будет. Благодаря устремлению к крайности и умножению глобальных конфликтов солидарность стала немыслимой, потому что на насилии больше ничего нельзя основать. Поэтому если в «Я вижу Сатану, падающего, как молния» еще могла идти речь об индивидуальных козлах отпущения или же о «козлах отпущения второй степени», когда жертвы сами становились гонителями, то теперь нам остается лишь драка стенка на стенку, которая со временем неизбежно выродится в гоббсовскую войну всех против всех. Именно ее мы, впрочем, и можем сейчас наблюдать.

Серьезные перемены в концепции автора коснулись и его отношения к миметизму, который читатели «Насилия и священного» привыкли считать исключительно негативным, ведущим лишь к соперничеству, конфликтам и в конечном счете — к поиску козлов отпущения. Однако не следует проецировать эту точку зрения на остальные труды философа: в «Лжи романтизма» он вообще не использует терминов «мимезис» / «миметизм», а пишет о двух типах медиации — внешнем и внутреннем, которые отличаются друг от друга дальностью / близостью образца, конфликтным из двух типов является лишь второй. В «Вещах, сокрытых…» Жирар, отчасти возвращаясь к идее амбивалентности подражания, пишет об imitatio Christi как о позитивной форме в целом негативного мимезиса, единственном от него (мимезиса) спасении, а в «Я вижу Сатану…», делая на ней особый акцент, пишет о благой природе миметизма. В «Завершить Клаузевица» миметизм снова оказывается, с одной стороны, негативным (ему нужно «сопротивляться»), с другой — неизбежным фактом человеческой природы, который можно обратить во благо. Поэтому на первое место здесь выходит проблема дистанции: нам никуда не деться от образцов, но нельзя допустить, чтобы они становились препятствием, нельзя с ними соперничать. Им следует быть далекими, желательно — трансцендентными: «Проблему миметизма нельзя решить никаким иным способом, кроме как найти хороший образец» (с. 149). Однако трансцендентных образцов у нас больше нет, потому что неразличимость стала тотальной, а чреватая насилием близость людей друг к другу растет с каждым днем. Поэтому наша задача — восстановить трансцендентность. Сделать это позволяет нам лишь Христос, в подражании которому мы можем достичь измерения божественного.

Подобная сущностная двойственность всего и вся в «Клаузевице» становится определяющей чертой жираровской мысли: если раньше Майкл Кирван отмечал, что ««религия» и христианство [для него] движутся в противоположных направлениях»* и чем глубже проникает в мир христианское откровение, тем слабее становится религия, то теперь Жирар пишет о «взаимной интенсификации насилия и истины», которые умножаются параллельно и в равной мере (с. 121, 138, 167 и т. д.). Насилие и истина о насилии не могут существовать друг без друга, более того — без насилия у истины нет содержания; поэтому чем больше в мире насилия, тем больше оно разоблачает свои механизмы. Эта же двойственность распространяется и на другие явления — например, на неразличимость: сама по себе она неизбежна и этически нейтральна, поскольку, когда основанный на производстве различий культурный порядок начинает ветшать, исчезают и сами эти искусственные различия — хотя люди и продолжают за них цепляться. Дальше вопрос лишь в том, как на это будут реагировать люди. До сих пор человеческим «ответом» на неразличимость было исключительно насилие: люди приносили жертвы и воевали, отказываясь осознавать, что они не автономны, различий между ними нет и воевать не за что. Однако в темных глубинах неразличимости, как заявляет в «Клаузевице» Жирар, открывается и иная возможность: это «отождествление (с другим)» в перспективе «тождества всех людей меж собой» — а это и есть Царство Божье. Автор обыгрывает двоякий смысл французских слов identification и identite (des tous les hommes), которые я намеренно перевожу как «отождествление» и «тождество» (людей между собой), чтобы избежать нежелательных, но привычных для нас отсылок к идентичности как отличию индивида или группы от других индивидов и групп: у людей действительно может быть идентичность, но она заключается в том, что люди полностью идентичны, то есть равны друг другу. Это и есть парадокс примирения, который открывается в зазоре между двумя смыслами этого слова.

Другая существенная перемена, о которой несколько раз прямо заявляет сам автор — его отношение к христианству. Известно, что после своего обращения в конце 50–х Жирар всегда был и оставался христианином — притом что «Насилие и священное» он сознательно представлял как светскую, атеистическую теорию религии. Однако начиная с конца 70–х — в «Вещах, сокрытых…» и «Я вижу Сатану» — он открыто утверждает, что его теория — это также и апология христианства. Если раньше мыслитель представлял христианство как своего рода универсальную суперпозицию, позволяющую оценивать события свысока, не погружаясь в миметические склоки, то теперь он говорит, что это невозможно: «…у вас не получится занять позицию стороннего наблюдателя и смотреть на события свысока из своей башни. Когда я писал «Вещи, сокрытые от создания мира» и думал, что христианство предоставляет нам универсальную точку