Я вижу Сатану, падающего, как молния - Рене Жирар

«свободным» (libéré), однако это впечатление продлится недолго, ибо все то, что поощряет конфликтный миметизм, если послушать Сатану, быстро отнимается. Вместо того чтобы предостерегать нас от ожидающих нас ловушек, Сатана заставляет нас в них попадаться. Он рукоплещет той идее, что запреты «ни для чего не нужны» и что нет никакой опасности в том, чтобы их нарушать.

Дорога, на которую направляет нас Сатана, широка и легка, это — большая магистраль миметического кризиса, однако тут вдруг между нами и объектом нашего желания возникает неожиданное препятствие, и вот — тайна тайн — в то время как мы думали, будто оставили Сатану далеко позади себя, он как раз преграждает нам путь, он либо его сообщники.

Такова первая из многочисленных метаморфоз Сатаны: первоначальный обольститель скоро превращается в сурового противника, в препятствие более серьезное, чем все покамест ненарушенные запреты. Секрет этой досадной метаморфозы легко обнаружить. Второй Сатана — это превращение миметического образца в препятствие и в соперника, это происхождение скандалов.

Поскольку он сам желает того, к желанию чего он нас подталкивает, наш образец противится нашему желанию. По ту сторону нарушения запрета, таким образом, воздвигается препятствие более упрямое, чем все запреты, сначала скрывающееся под тем самым покровительством, которое эти последние оказывают, и сохраняющееся, пока они соблюдаются.

Не только я уподобляю Сатану скандалам — так делает и сам Иисус в резком обращении к Петру: «Отойди от Меня, Сатана, ибо ты — скандал для Меня»[24]. Петр навлекает на себя этот выпад, отрицательно отреагировав на первое возвещение о Страстях. Обманутый тем, что он принимает за чрезмерную покорность Иисуса, он пытается внушить тому свое собственное желание, свое собственное мирское стремление. Петр, по сути дела, предлагает Иисусу взять себя в качестве образца для его желания. Если б Иисус отвернулся от своего Отца, чтобы последовать за Петром, то он и Петр скоро впали бы в миметическое соперничество, и авантюра Божьего Царства скатилась бы на уровень ничтожных ссор.

Тут Петр превращается в сеятеля скандалов, в Сатану, который отвращает людей от Бога с пользу сопернических образцов. Сатана сеет скандалы и пожинает бурю миметических кризисов. Для него это повод показать, на что он способен. Большие кризисы приводят к настоящей мистерии Сатаны, к его изумительнейшей силе, проявляющейся в том, что он сам себя изгоняет и восстанавливает порядок в человеческих сообществах.

Важный текст на тему изгнания Сатаной самого себя — это ответ Иисуса людям, которые обвиняют его в том, что он якобы изгоняет Сатану силой Вельзевула, князя бесов:

Как может сатана изгонять сатану? Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то; и если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот; и если сатана восстал на самого себя и разделился, не может устоять, но пришел конец его (Мк 3:23–26).

В то время, вероятно, было банальностью обвинять экзорциста–соперника в том, что он изгоняет бесов через посредство Сатаны. Многие люди, должно быть, повторяли это обвинение машинально. Иисус хочет, чтобы они задумались об его импликациях. Если верно, что Сатана изгоняет Сатану, то как же он им завладевает, как возможен такой ловкий трюк?

Этот текст отнюдь не отрицает самоизгнания Сатаны — он его утверждает. Доказательство того, что Сатана обладает такой властью, — это часто повторяемое утверждение, что он приближается к своему концу. Близкое падение Сатаны, о котором пророчествует Иисус, происходит не иначе, как с концом его самоизгнания.

У Матфея, как и у Марка, вместо того чтобы заменить второго Сатану местоимением и сказать: «Как Сатана сам себя изгоняет?», Иисус повторяет имя «Сатана»: «Как Сатана может изгонять Сатану?» Вопросительное предложение Марка трансформируется в условное, но формулировка не меняется: «Если Сатана изгоняет Сатану…».

Повторение слова «Сатана» более красноречиво, нежели его замена местоимением, но это вдохновлено не вкусом к хорошему языку, а желанием подчеркнуть фундаментальный парадокс Сатаны: он есть принцип порядка так же, как и беспорядка.

Изгоняемый Сатана есть тот, кто разжигает и обостряет миметические соперничества до такой степени, что общество превращается в пекло скандалов. Сатана, который изгоняет, — и есть это самое пекло, когда оно достигает степени раскаленности, достаточной для того, чтобы запустить механизм жертвоприношения. Чтобы помешать разрушению своего царства, Сатана в пароксизме создает даже из своего беспорядка средство для изгнания самого себя.

Это и есть та экстраординарная сила, которая делает Сатану князем мира сего. Если бы он не мог защитить свою сферу действий, которые грозят ее разрушить и которые суть его действия, и то он не заслуживал бы титула князя, который Евангелия присуждают ему отнюдь не по легкомыслию. Будь Сатана просто разрушителем, он уже давно потерял бы свое царство. Чтобы понять, что делает его властелином всех царств этого мира, следует буквально воспринять то, что говорит Иисус, а именно: беспорядок изгоняет беспорядок, иными словами — Сатана действительно изгоняет Сатану. Как раз совершение этого чуть ли не банального подвига и научило его делать себя необходимым, и как раз благодаря этому власть его столь велика.

Как понять эту мысль? Вернемся к моменту, когда разделившееся сообщество в пароксизме миметического процесса восстанавливает свое единство за счет единственной жертвы, которая становится предельным скандалом, так как все остальные — миметически — считают ее виновной.

Сатана — это миметизм, убеждающий все — единодушное — сообщество в том, что виновность этой жертвы действительна. Именно этому искусству убеждения он обязан одним из своих наиболее древних, наиболее традиционных имен. Он — обвинитель героя в Книге Иова перед Богом, да и перед людьми. Трансформируя дифференцированное сообщество в однородную истеричную толпу, Сатана плодит мифы. Он есть принцип систематического обвинения, проявляющийся из миметизма, распаляемого скандалами. Как только несчастная жертва полностью изолирована и лишена защитников, ничто ее уже не защитит от распоясавшейся толпы.

Весь мир готов ополчиться против нее, не боясь отмщения.

Единственная жертва — это, кажется, пустяк на фоне всех аппетитов насилия, сходящихся на ней, но именно в этот миг сообщество не стремится исключительно к ее уничтожению. Ведь эта жертва эффективно замещает всех тех, кто противостоял друг другу чуть раньше в тысяче там и сям разбросанных скандалов, — всех тех, что теперь собрались против единой мишени.

Теперь для всего сообщества нет другого врага: как только эта жертва подвергнута преследованию, гонению, уничтожению, толпа обнаруживает себя лишенной враждебности, лишенной врага. Остался лишь один, а от него избавились. По крайней мере, на время сообщество больше не испытывает ни ненависти, ни мстительности (ressentiment[25]) по отношению к кому бы то ни было, — оно чувствует себя очищенным от всех этих напряженностей, от всех этих разделений,